Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

Еду на такси.

Подъезжаю к знакомому кованному забору. Дом тонет в поздних сумерках, только одинокий фонарь у калитки отбрасывает жёлтое пятно на мокрый от недавнего дождя асфальт. Только в одном окне на первом этаже горит тусклый свет. Тишина.

Через минуту уже иду по дорожке к крыльцу. Сердце колотится всё сильнее. Беру в дрожащую руку ключ от входной двери. Вставляю. Поворачиваю. Тихий щелчок — и тяжелая дубовая дверь поддаётся.

Захожу в холл. Он тонет в зловещем, густом полумраке.

— Миша? — тихо зову я, и мой голос гулко отражается от высоких потолков.

Мне никто не отвечает.

Делаю несколько неуверенных шагов вперёд, скидывая туфли. Холодный мрамор обжигает ноги холодом.

Улавливаю тихое, прерывистое похрапывание из гостиной.

Осторожно, на цыпочках, прокрадываюсь по тёмному коридору. и останавливаюсь в арочном проёме гостиной. Картина, которая открывается моим глазам, не радует совершенно.

Миша спит на большом кожаном диване. Спит на животе, одна его мощная рука бессильно свесилась до самого пола. Лицо уткнулось в бархатную подушку, щека смялась, губы приоткрыты.

От него волнами несёт тяжёлым, кислым перегаром. Рядом с диваном, на полу, валяется пустая бутылка.

Но это ещё не самое страшное.

На полу, вокруг дивана, разбросаны раскрытые семейные альбомы. Большие, толстые, в кожаных переплётах. На одной из раскрытых страниц, освещённой слабым светом бра на стене, я вижу маленькую Ксюшу. Пухлую, смешную, в кружевном платьице. Рядом — Паша, угловатый мальчик с нахмуренными бровями.

На другой фотографии — молодой Миша. Он почти не изменился, только волосы темнее, лицо мягче. На его плечах сидит Ксюша, а Паша висит на его плече.

А вот и Алла. Молодая, красивая, с сияющими глазами. Она намыливает голову ревущему Паше в ванной, а рядом, в плетёной люльке, спит крошечная Ксюша.

Это плохо. Это очень, очень плохо.

Мой Миша не должен оглядываться назад. Не должен сидеть в темноте один, пить из горла и разглядывать старые фотографии, где он счастлив с женой, которую он похоронил.

Он не должен вспоминать, как любил.

Он должен смотреть вперёд. На меня. На наше будущее.

Миша с громким, сиплым храпом вдыхает, и на меня накатывает новая волна того жгучего, ядовитого перегара. Вместе с ним на меня накатывает дикая паника.

Это катастрофа. Если в момент тоски и слабости он выбрал не меня, не мои объятия, не мои утешения, а эти проклятые фотографии, то значит, я теряю над ним власть. Значит, призрак сильнее.

До боли прикусываю кончик языка, стараясь успокоиться. Крепко зажмуриваюсь, прижимаю ледяные ладони к горячим щекам. Дыши, Снежана. Дыши и думай.

План. Мне нужен чёткий план.

Во-первых, нужно убрать эти фотоальбомы. Когда он проснётся, он не должен снова натыкаться на эти улыбки, на эти довольные моськи детей из прошлого, которого больше нет.

Во-вторых… нужно раздеться до красивого и соблазнительного кружевного белья, которое я купила на прошлой неделе специально для таких… непредвиденных случаев: чёрное, с оборками и бантиками.

Когда он откроет глаза, он должен увидеть не тени прошлого, а настоящее. Красивую, молодую, желанную меня. Я переключу его мозг с печали на влечение. С мужиками это всегда работает.

Я должна вернуть его в свои объятия. Ох, зря я затеяла эту игру в обиду. Он ещё не в том состоянии, когда готов прощать мои капризы и истерики. Я поторопилась. Проверять его на прочность нужно было позже, когда он уже будет полностью мой, когда призрак его жены окончательно растает.

Миша издаёт новый залп храпа, который сменяется тяжёлым, сонным вздохом, почти стоном.

Бесшумно подкрадываюсь к ближайшему альбому в изумрудно-зелёной обложке. Начинаю медленно закрывать его, стараясь не шелестеть страницами.

— Да пошли вы все к чёрту, — вдруг зло и глухо бурчит Миша сквозь сон. Я замираю, не дыша. — Задолбали… Как же вы задолбали…

Пауза. Он снова посапывает.

А потом, на выдохе, тихо, но очень чётко добавляет:

— Да, у меня будет двойня. Завидуйте молча. Да, я ещё могу… Я ещё ого-го…

Прижав альбом к груди, я медленно-медленно поворачиваю голову в его сторону. Сквозь сон он криво, но как-то мечтательно улыбается. Потом лицо снова расслабляется, и храп возобновляется.

Внутри всё закипает.

Это я должна родить Мише двойню. Я! Невеста! Не эта мерзкая, старая подлюка Позднякова. Это я должна стать источником его второй молодости, его второй великой любви. Я!

Я должна обрадовать его, осчастливить, подарить ему новых детей, которые затмят память о старых. Это моя роль! Моя!

От злости я поскрипываю зубами и вдруг вздрагиваю от нового звука: тихая, настойчивая вибрация.

Но это не мой телефон. Мой лежит в сумке у входа.

Торопливо окидываю взглядом гостиную, утопающую в полумраке. Ищу светящийся экран. Не нахожу.

Откладываю альбом и, опустившись на четвереньки, ползу на звук. Он доносится из-под смятого темно-серого пиджака, который валяется на полу у телевизионной тумбы.

Шарю под тканью. Мои пальцы нащупывают холодный, гладкий корпус. Вытаскиваю. Да, это его смартфон. Экран светится в темноте, и на нём крупными буквами высвечивается:

ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

В глазах темнеет. В слове «зараза» я с ужасом вычитываю не оскорбление. Нет. В нём сквозит какая-то… мужская, смущённая нежность. Снисходительность. Почти ласка.

Он мог назвать её в своём телефоне «Дурой», «Идиоткой», «Стервой», «Страшилой», наконец!

Но он выбрал «ЗАРАЗА».

Я принимаю вызов. Подношу телефон к уху со словами:

— Прекрати ему звонить. Вы же с ним расстались. Что ты, никак не отцепишься, падла старая?

Понимаю, что храп прекратился. В комнате стало тихо. Слишком тихо.

Медленно-медленно оборачиваюсь и поднимаю голову.

Надо мной, сонно пошатываясь, стоит Миша. Он хмурится, его глаза мутные, расфокусированные. Он тяжело выдыхает через нос, и запах перегара становится ещё гуще.

Медленно, не говоря ни слова, он вытягивает из моей оцепеневшей руки смартфон.

Он пьяно и громко икает. Медленно моргает и с глубоким, усталым вздохом прикладывает телефон к уху.

Ничего не говорит. Только слушает.

Глава 41

Даже у самого интеллигентного человека может однажды кончиться терпение.

И вот моё терпение кончилось.

После слов «падла старая» у меня в голове что-то щёлкает. Сейчас Снежаночка огребёт.

Я делаю медленный вдох. Затем — такой же медленный выдох.

И говорю. Ровным, спокойным, почти механическим голосом, от которого самой становится не по себе.

— Снежана, тебе придётся ответить за «старую падлу». Однажды холодным вечером, когда ты совсем не будешь этого ожидать, я с моим попугаем-убийцей подкараулю тебя в тёмной подворотне.

Делаю паузу. На той стороне — только тяжёлое, резкое дыхание. Я