Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

дергает рукой в сторону моего живота, а в руке зажат небольшой складной нож, лезвие которого лишь кончиком касается моей юбки на десять сантиметров ниже пояса.

Ударом ребра ладони по запястью выбиваю нож из дрожащих пальцев. Нож отскакивает в сторону.

Короткая, секундная заминка. Я замираю, глядя на лежащий на полу маленький складной нож с перламутровой ручкой. Лезвие блестит под тусклым светом лампы. Сердце в груди замирает, а потом разгоняется гулкими и сильными ударами.

А затем до меня доходит тихий, удивлённый шёпот:

— А где твой живот?

Я вновь опускаю взгляд. Острие ножа лишь порвало тонкую ткань моей юбки чуть ниже пупка, оставив нелепую стрелку-зацепку. Даже до кожи не дошло.

Мой неопытный преследователь не рассчитал удар, который мог пробить округлый живот беременной.

Ярость, холодная и слепая, затмевает страх. Силой, о которой сама не подозревала, я отталкиваю от себя тщедушную фигурку, прижимаю её к холодной стене. С головы нападавшего слетает тёмный капюшон.

И я вижу девушку. Молодую, испуганную.

Каштановые волосы, растрёпанные и влажные у висков. Широко раскрытые тёмные глаза, в которых плещутся слёзы и истерика на грани безумия.

Чёрные брови с знакомым, надменным изгибом. Бледная кожа, искусанные до крови губы и едва заметные веснушки на переносице. Она дрожит в моём захвате и начинает реветь.

— Почему у тебя нет живота? — сбивчиво, сквозь слёзы выпаливает она.

— Ты кто ещё такая? — ошарашено шиплю я, впиваясь пальцами в тонкую ткань её худи.

Она пытается вырваться, слабо упираясь руками в мою грудь. Я не позволяю. Снова припечатываю её к стене, а потом, почти не думая, наношу размашистую, звонкую пощёчину.

Девушка аж подпрыгивает, прижимает ладошку к покрасневшей щеке, и из её глаз ручьём хлещут крупные, обиженные слёзы.

— Больно! — всхлипывает она по-детски. — За что?

Потом, глотая воздух, выдавливает:

— Ты что… всё-таки сделала аборт?

Я замираю. Мозг отказывается обрабатывать эту чушь. Я лишь могу недоумённо вскинуть бровь.

Она, видя моё непонимание, начинает тараторить, захлёбываясь слезами и словами:

— Ну ты же беременна… значит, должен быть живот! Нету живота даже маленького… а у тебя двойня…. живот должен быть… ты не беременна…

Среди этого потока бессвязной истерики моё ухо наконец выхватывает ключевую фразу: — …если ты сделала аборт, то папа будет злиться на тебя!

Я поняла. Передо мной не абстрактная маньячка. Передо мной — дочь Михаила Валентиновича Ксюша, а ксюша у нас тесно дружит с невестой папули.

В этот момент наверху раздаётся мелодичный «дзиннь!» Останавливается лифт. Двери разъезжаются, и на площадку выходит моя соседка снизу, шестидесятилетняя Глория.

На самом деле её зовут Глаша, но после юбилея она потребовала, чтобы все звали её только Глорией. «Глаша — имя для деревенской коровы, а в моих жилах, Вера, течёт жидкое золото аристократов!»

— Здравствуй, Верочка, — говорит она и улыбается.

Я лишь напряжённо киваю, не отпуская дрожащую Ксюшу. Глория спускается на пару ступенек, её взгляд падает на нас.

Сначала смотрит на меня, потом на рыдающую Ксюшу, прижатую к стене. В её глазах зажигаются огоньки самого живого, женского любопытства.

— Это что, подружка твоего сыночка пришла к тебе? — снисходительно интересуется она.

— Мой бы с такой дурой не связался, — цежу я сквозь зубы.

Ксюша, сквозь слёзы, бурчит:

— Да и мне ваш сын совсем не нужен! Мне только Саша нужен! Это всё из-за него!

Тащу Ксюшу по лестнице вверх к лифту, а затем хватаю Ксюшу за капюшон, как котёнка за шкирку, и грубо заталкиваю в пустую кабину. Сама загораживаю ей выход.

— Вера, Вера, подожди! — вдруг восклицает Глория и шустро поднимается обратно. В её пухлой, украшенной перстнями руке поблёскивает перламутровый ножик. Она протягивает его мне с наивной улыбкой, будто предлагает конфетку.

— Это вы уронили? Красивый такой…

Ксюша неосмотрительно тянет дрожащую руку, чтобы забрать своё «оружие». Я зло и резко бью её по ладони.

— Ай! — Она снова взвизгивает и забивается в угол кабины и обиженно потирает ладонь.

Я осторожно беру ножик у Глории. Складываю лезвие с тихим щелчком. Смотрю в глаза соседке, в которых читается разочарование от того, что спектакль закончился так быстро.

— Спасибо, Глаша, — говорю я тихо, но чётко, делая ударение на её настоящем имени.

Её накрашенные губы складываются в обиженную бантик. Она фыркает:

— Всё-таки какая у твоего сына девушка истеричная… Ну, с другой-то стороны, понятно: он её бросил, укатил в Болгарию, а она вдруг беременная осталась… Кошмар.

— Глаша, — повторяю я, глядя в глаза соседки, пока двери начинают медленно сходиться. — Ты свою фантазию уйми.

Глава 39

Ставлю перед бледной и молчаливой Ксюшей глубокую керамическую миску с наваристымбульоном. На поверхности золотистыми островками плавает жирок, а из глубины выглядывают толстенькие аппетитые домашние пельмени. Я вчера вечером лепила этих красавчиков за сериалом.

Кладу рядом ложку с тихим стуком на белую клеенку..

— Ешь.

Ксюша не смотрит на меня. Сидит, сгорбившись, и нервно грызёт ногти на тонких, дрожащих пальцах.

Когда я притащила её домой, сначала умыла холодной водой, потом отхлестала по щекам, а затем снова пошла в ход холодная вода.

Только тогда её дикие всхлипы перешли в тихие, прерывистые рыдания. Затем, с опаской, я выпустила из комнаты Гошу, и пернатый мальчик, на удивление, не стал кидаться в драку.

Сделал несколько кругов вокруг испуганной гостьи, а потом махнул на кухню. Сейчас сидит на жёрдочке слева от окна и сосредоточенно грызёт дольку яблока, лишь изредка бросая на Ксюшу напряжённые взгляды.

— Ходят и ходят всякие, — бурчит он вдруг, растягивая «р». — Без подар-ррр-рков ходят.

Влажные волосы на висках Ксюши слиплись, а щёки покраснели от моих пощёчин, которыми я пыталась выбить истерику.

Ксюша игнорирует и пельмени, и ложку. Я тяжело вздыхаю и сажусь за стол напротив. У меня от мясного запаха бульона рот полон слюней.

— Ну, как знаешь. А я поем.

Подцепляю ложкой первый пельмень. Он сочный, горячий, тесто тонкое, почти прозрачное. Отправляю в рот, чувствую, как на языке лопается оболочка, и тёплый, жирный сок разливается по нёбу. Боже, как же хорошо.

За первым следует второй. Я причмокиваю от удовольствия, прихлёбываю из ложки наваристый, солоноватый бульон.

Ксюша насторожённо смотрит то на свою миску, то на меня. Потом тихо, словно извиняясь, заявляет:

— У меня… вот совсем аппетита нет.

Пожимаю плечами, отправляю в рот третий пельмень.

— Если б я по каждому поводу теряла аппетит, — говорю я, смакуя мясную начинку с луком и чёрным перцем, — то я бы уже давно умерла от недоедания.

Интересно, но у Гоши нет к Ксюше агрессии. И