Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и подхватываю еще одну креветку кончиком ложки.

— Я же тебе только добра желаю, Вера, — говорит мой бывший муж. — А вдруг… эти дети останутся сиротами?

Глава 36

Какой, однако, у меня заботливый бывший муж! Как же он переживает обо мне! Так переживает, что уже готов похоронить.

Сволочь с залысинами.

Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и медленно жую острую креветку. Я сейчас, как разъяренная драконица, задышу огнем прямо в круглое лицо Юры. Расплавлю его харю до костей… Вот как он меня сейчас бесит.

— А мой врач сказал, что надо рожать, — я вновь зачерпываю ложкой рис с острой парцой и семечками кунжута, не отрывая взгляда от его покрасневшего лица. — Мой врач сказал, что моего здоровья и энергии как раз хватит на двойню. На девочку и мальчика.

Выкуси, лысеющая козлина.

Теперь я из чистого женского упрямства должна родить двойню, но вопрос только в том, как всё это организовать.

Юрасик залпом выпивает воду, ставит стакан со стуком, а затем вновь смотрит на меня с тихой, кипящей яростью.

— Собралась рожать, но с папулей будущей двойни разбежалась. А что так? Что случилось? Характерами не сошлись?

Ой, надо сыграть. Я с наигранной печалью откладываю ложку, вытираю губы бардовой бумажной салфеткой. На лицо натягиваю скорбное, обиженное выражение.

— Он меня обманул, Юра, — вздыхаю я, опуская глаза. — Я не знала, что у него есть невеста. Молодая, красивая… Он просто воспользовался мной. — Ещё одно тяжёлое, театральное вздыхание. — Представляешь, вот не везёт мне с мужчинами. И всё.

— Не надо из себя строить наивную дурочку, — Юра прищуривается, его щёки наливаются густым румянцем. — Ты прекрасно видела, под кого… ложилась. Под человека без совести и стыда. Вот и родишь ты таких же бессовестных и бесстыжих.

Мне вдруг становится дико обидно за моих воображаемых двойняшек. С чего это вдруг они родятся бесстыжими и бессовестными? Во мне просыпается материнское желание немедленно защитить их от моего бывшего мужа.

У меня получился замечательный сын. Я воспитала грозного попугая-защитника! И двойняшки у меня будут тоже прелестными малышами.

— Юра, — Я приподнимаю подбородок, голос становится тише и злее, — ты меня просил о встрече не для того, чтобы разговаривать о моей личной жизни и не для того, чтобы оскорблять моих ещё не рождённых детей. Может отец у них и бесстыжий, но мама… — я делаю паузу, — хорошая. Ты меня понял, Юра?

Добавляю в голос ещё каплю холодности, административной строгости, которой научилась за последние недели:

— Чего ты от меня хотел? Самое время уже сказать. — Я касаюсь экрана смартфона, лежащего рядом с тарелкой. Яркие цифры показывают время. — Мне через двадцать минут надо быть в офисе. Так что поторопись.

Он отводит взгляд, смотрит в окно кафе, где мелькают прохожие. Кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону, кто-то в тенечке отдыхает и пьет воду.

Я опять возвращаюсь к безумной мысли: как назло всем родить двойню? Но потом сама останавливаю себя. Не надо об этом думать.

Юра напряжённо потирает лоб. Поджимает губы. Сидит и хмурится.

— Да… это уже не имеет смысла, — бормочет он наконец и со стуком отставляет стакан.

Взгляд тоскливый, потерянный.

Боже мой, ну какой же страдалец. Прямо готовый экспонат для музея мужских разочарований.

Я выжидаю несколько секунд, беру стакан, делаю последний глоток лимонада.

Лёд уже почти растаял, напиток стал менее насыщенным, но всё ещё приятный. Не собираюсь я вытягивать из Юры клещами его «важный разговор».

Если хочет страдальчески смотреть в окно и выказывать мне всё своё мужское крушение, то, как говорится, флаг ему в руки. У меня своих дел полно.

И своих сложных и неразрешимых задач.

Как, например, родить двойню?

Так, Вера, стоп! Прекращай.

— Я развожусь, — вдруг нарушает он тишину. Голос хриплый и сдавленный. — Развожусь с Людой.

Люда — это вторая жена Юры. Мы с ней так и не подружились, но в последние годы пришли к холодному нейтралитету. Она не лезет ко мне, и я отвечаю ей тем же.

Я, поперхнувшись последним глотком, прижимаю пальцы к влажным губам и округляю глаза.

— Разводишься? — хрипло выдыхаю я.

— Да, — оскорблённо заявляет Юра, как будто это я заставила его подать на развод. Он нервно приглаживает остатки волос на темечке. — И я съехал. Вынудила съехать из моей же квартиры, — он презрительно кривит губы, но в его глазах, когда он смотрит на меня, проскальзывает наивная надежда. — Я думал, что, может быть… я хотя бы временно поживу у тебя… Или невременно…

Молчания. Мимо проходит официант и настороженно косится на меня. Почуял мой шок на грани обморока.

— Чего? — тише прежнего спрашиваю я.

Я в ауте. Может, это слуховые галлюцинации из-за острого риса?

— У тебя, — он делает паузу, в которой я слышу наглое намерение жить в моей квартире. — У тебя же три комнаты. И… я думал, что ты все эти годы ждала меня… Ждала, когда я пойму, что зря ушёл. Ты же всё это время одна была.

Он произносит это так искренне, так по-детски убеждённо, что у меня на мгновение перехватывает дыхание от чистейшего, концентрированного бешенсвта. Я его на клочки порву.

Да даже в самые тёмные ночи я и не думала о том, чтобы Юра ко мне вернулся. Я не ждала этого.

А пятнадцать лет я была одна, потому что брак с Юрой и развод выжрал у меня всю душу и у меня не было желания опять любить.

Он. Думал. Что. Я. Его. Ждала. Обратно. Все. Эти. Годы.

Я медленно опускаю стакан на стол. Я кладу ладони на бархатную обивку дивана по обе стороны от себя.

Не моргаю.

— Да я лучше тогда за медведя замуж выйду, чем с тобой опять свяжусь.

— Медведь? — растерянно моргает Юра. — При чём тут вообще медведь?! Ты вообще понимаешь, какой позор в твоем возрасте стать матерью-одиночкой?

Я не выдерживаю. Резко встаю, а мой бывший муж продолжает разоряться:

— И я бы мог уберечь тебя от такого позора! Я бы мог опять быть тебе мужем!

Глава 37

— Дедуля, — моя внучка, пятилетняя Леночка, крепко обнимает меня за шею и обиженно шепчет на ухо. — Я соскучилась по тебе, дедуля. А ты соскучился?

Она отстраняется и заглядывает в мои глаза. Я не могу сдержать улыбки. Её щёки пухлые, румяные. Так и хочется потихать эту милаху

— Конечно, соскучился, — говорю