Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

в жизни я полюбила. По-настоящему, глубоко, навсегда. И эта любовь разрывала меня на части, потому что я не могла быть там, где он. Потому что я должна была остаться здесь. Потому что я — мать, хозяйка центра, опора для тех, кто слабее. А он — воин, который идёт в бой, и я не могу разделить с ним это бремя.

Я делала всё, что должна была: кормила женщин, разбирала документы, играла с девочками, утешала новеньких. Но внутри меня словно выжгло. Я двигалась, говорила, улыбалась — и всё это было механическим, ненастоящим. Настоящей была только ночь, когда я оставалась одна и могла позволить себе поплакать.

Как-то утром я мыла посуду на кухне, глядя в окно на дорогу, где никто не появлялся. Рука замерла над чашкой, вода текла мимо, а я смотрела и смотрела, надеясь увидеть знакомый силуэт.

— Марьям.

Я вздрогнула. Елена стояла в дверях, опираясь на трость, и смотрела на меня с такой жалостью, что мне стало стыдно.

— Я сейчас приготовлю тебе что-нибудь, — сказала я торопливо, вытирая руки. — Ты же ещё завтракать?

— Я не за этим, — она подошла ближе, тяжело опустилась на табурет. — Садись.

Я села напротив. Елена взяла мои руки в свои.

— Ты тоскуешь по нему, — сказала она. — Я вижу.

— Всё нормально, — ответила я, отводя глаза. — Просто... скучаю.

— Это не просто, девочка. Ты сохнешь на глазах. Не ешь, не спишь, целыми днями смотришь в одну точку.

Я молчала. Что мне ответить? Ведь Елена была права...

— Ты любишь его, — продолжала она. — По-настоящему. Так, как любит женщина, которая наконец-то нашла своё. Мне хорошо знакомо это чувство...

Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась — грустно, с какой-то далёкой, щемящей нежностью.

— Ты знаешь, что мой первый муж был зверем, — начала она. — Бил меня, унижал, запирал. Я прожила с ним семь лет. Семь лет ада. Когда я сбежала, то поклялась себе: больше никаких мужчин. Никогда. Я думала, что все они одинаковые. Что любовь — это выдумка для глупых девчонок.

Она замолчала, перевела задумчивый взгляд куда-то в окно.

— А потом я встретила Мишу... Он был поставщиком в нашем центре. Мы долго работали вместе, он начал ухаживать за мной, но... Я не верила ему. Не могла поверить. Когда он впервые взял меня за руку, я отдёрнула, будто обожглась. Когда сказал, что любит — рассмеялась ему в лицо. Я думала: «Это ложь. Все мужчины лгут». А он ждал. Годами ждал, когда я оттаю. Годами доказывал, что он не такой. Годами терпел моё недоверие. И когда я всё-таки решилась... Когда поняла, что он не сделает мне больно... Что он любит меня и моих детей... Я так сильно пожалела, что не верила, что отталкивала его... Мы прожили вместе восемь лет. Восемь самых счастливых лет в моей жизни!

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— А что случилось потом? — спросила я.

— Он умер, — просто сказала Елена. — Сердце. Скорая даже не успела приехать, всё случилось мгновенно. И я осталась одна. Совсем одна. Дети выросли и...

Я сжала её руку.

— Прости, — прошептала я. — Я не знала.

— Никто не знает, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я никому не рассказывала. Но тебе — хочу. Потому что ты сейчас там, где была я когда-то. Но ты ещё можешь всё исправить... А мне... Мне сейчас осталось только сожаление о том, что я сама отняла у себя и у него эти годы сомнений и страха. Что мы могли бы быть счастливы дольше, если бы я позволила себе любить раньше. Восемь лет — это много. Но могло быть и десять, и двенадцать. А теперь... теперь я только вспоминаю.

Она сжала мои руки крепче.

— Ты должна ехать к нему.

— Что?

— Ты слышала. Ты хочешь этого? Езжай.

— Но я не могу... Не могу оставить девочек...

— Девочки останутся со мной, — твёрдо сказала Елена. — Я присмотрю за ними. И за центром. У нас здесь уже всё налажено. Справимся.

— Но.... Но ты больна, — вырвалось у меня. — Ты не можешь...

— Я больна, правильно, — перебила она. — Но я вообще-то ещё живая! И эта ответственность — она придаёт мне сил. Пока я нужна, я живу. Пока я кому-то нужна, я борюсь. А пока ты здесь — делаешь всё, не позволяя мне и шагу ступить, а сама внутри умираешь...

Я открыла рот, но она не дала мне сказать.

— Ты отдала этому центру всё, — продолжала Елена. — Три года ты строила его, помогала женщинам, растила детей. Ты имеешь право на своё счастье. Ты имеешь право быть с мужчиной, которого любишь. И если ты сейчас не поедешь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Как жалею я.

Она обняла меня — худыми, слабыми руками, но так крепко, так надёжно, будто хотела передать мне всю свою силу, всю свою веру, всю свою надежду.

— Езжай, дочка, — прошептала она мне в ухо. — Езжай к нему. Будьте счастливы. А мы здесь подождём.

Я плакала, уткнувшись ей в плечо, и чувствовала, как в груди разгорается огонь. Тот самый, который я так долго тушила. Огонь надежды. Огонь любви. Огонь решимости.

— Я поеду, — сказала я, вытирая слёзы. — Но если с вами что-то случится...

— Ничего не случится, — перебила Елена. — Я обещаю. А ты обещай мне одно.

— Что?

— Не бойся. Будь с ним. И не жалей ни о чём. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страх...

— Обещаю.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё — и боль, и надежда, и мудрость, и любовь. Всё, что она накопила за свою долгую, трудную жизнь.

— Тогда собирайся, — сказала она, вставая. — Дорога дальняя. А я пока с девочками побуду. Скажу им, что мама уехала по делам. Они поймут. Они у тебя умные.

Я встала, обняла её ещё раз.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

— Не за что, дочка, — ответила она. — Живи. И будь счастлива. Это и будет лучшая благодарность.

Глава 36

Я стояла на тротуаре напротив старой пятиэтажки, сжимая в руке листок с адресом, который дала мне Елена. Бумага промокла и грозила развалиться, но номер квартиры и так въелся в мою память ещё на вокзале.

Однако я никак не могла сделать последний шаг.

Что я здесь делаю? — снова и снова спрашивала я себя.

Три года разлуки. Три года редких звонков, скупых фраз, осторожных намёков. А теперь я свалилась ему как снег на голову.