Сердце проклятого принца - Кристин Бах

Значит, библиотека. Госпожа Марш не успела показать дорогу. Я помнила лишь книжные шкафы в малой гостиной и портретную галерею. Пришлось идти наугад. Рыжка трусила рядом, когти тихо стучали по каменному полу. На первой лестнице мы встретили лакея с подносом. Молодой человек замер, увидев меня, но быстро поклонился.

— Госпожа Мур? Вам что-нибудь нужно?

— Библиотека.

Он посмотрел на свечу, мою шаль и собаку.

— Сейчас?

— Книги после полуночи не меняют содержания.

Лакей, кажется, не нашёл возражения.

— По галерее до конца, затем вниз на один этаж. Двойные дубовые двери справа.

— Благодарю.

— Принести дрова? Там вечером не топили.

— Не нужно.

Он снова поклонился и ушёл. Возможно, через четверть часа весь нижний этаж будет знать, что деревенская гостья отправилась читать среди ночи. Это всё же лучше, чем правда.

Путь оказался длиннее, чем я ожидала. Портретная галерея тянулась через всё главное здание. В темноте лица предков казались живыми: мужчины следили за мною суровыми глазами, женщины поджимали губы, дети держали собак, которые были породистее Рыжки и вели себя достойнее.

Я замедлила шаг возле одного портрета.

Молодой Рейнар стоял рядом с креслом, в котором сидел светловолосый мужчина с короной на груди — не королевской, а герцогской, если верить старой книге о геральдике. Рейнару на портрете было лет шестнадцать. Он уже тогда был высоким, но ещё худым, с угловатыми плечами и упрямо поднятым подбородком. Рядом стояла красивая темноволосая женщина, положив ладонь ему на плечо. Его мать, вероятно.

Под рамой имелась латунная табличка, но надпись стёрлась от времени или была намеренно снята. Я подняла свечу выше. На груди женщины сиял медальон с коронованным волком.

Дом Рейнара. Его семья. Его настоящая жизнь. Глядя на юношу с портрета, трудно было представить мужчину, спавшего на полу у моего очага. Ещё труднее — человека за стеной рядом с Сесилией.

Я пошла дальше. Библиотеку выдали двери. Две высокие створки были украшены резьбой: ветви дуба, птицы и раскрытые книги. Одна дверь оказалась не заперта. За нею лежал целый мир.

Моя свеча освещала лишь ближайший круг — длинный стол, кожаные кресла, глобус и два шкафа. Дальше поднимались стеллажи высотой в два этажа. Вдоль верхней галереи тянулась резная балюстрада, к ней вели узкие винтовые лестницы. Передвижные лестницы стояли на медных колёсах. Между окнами висели карты, в дальнем конце угадывался камин.

Книг было больше, чем людей в Уиткомбе.

Я вошла и забыла на мгновение, почему пришла. У маменьки имелось сорок семь книг. Я знала каждую на ощупь, помнила пятна, вырванные страницы и запах переплётов. Здесь сорок семь томов занимали одну полку. Рядом стояли сотни таких полок: история, право, медицина, ботаника, путешествия, философия, математика. Надписи были на общем языке, латыни, французском и ещё нескольких, которых я не узнала.

Рыжка обнюхала ножку стола и улеглась на ковёр. Я поставила свечу в подсвечник, прошла между стеллажами и провела пальцами по корешкам. Тревога отступила.

Книги ничего от меня не хотели. Им было безразлично, умею ли я носить алый шёлк, красиво ли целуюсь и какое место занимаю в доме. Они открывались всякому, кто способен прочитать строки, и не меняли содержания в зависимости от происхождения читателя. Я нашла раздел медицины и вскоре перестала замечать холод.

На нижней полке стояло новое издание труда о воспалении ран. Рядом — атлас человеческого тела с цветными рисунками, настолько точными, что я долго разглядывала строение плечевого сустава. Ещё выше обнаружился сборник наблюдений столичного врача о родильной горячке. Автор предполагал, что болезнь переносят на руках сами лекари, если переходят от вскрытия умерших к роженицам, не вымывшись.

Мысль казалась очевидной и одновременно страшной. Сколько женщин погибло из-за рук, призванных помогать?

Я устроилась на ковре между стеллажами, поднесла книгу ближе к свече и принялась читать.

Через несколько глав автор сослался на более ранний труд, и я отправилась искать его по каталогу. Каталог занимал небольшой стол возле центральной колонны. На нём стояли узкие деревянные ящички с карточками, распределёнными по буквам и предметам. Система была настолько разумной, что я испытала почти личную благодарность к человеку, который её придумал.

Нужный труд обнаружился на верхней галерее. Я поднялась по винтовой лестнице, оставив свечу в защитном фонаре, и прошла вдоль балюстрады. Сверху библиотека казалась ещё огромнее. Полки расходились правильными рядами, между ними лежали островки света, а за высокими окнами ночь прижималась к стеклу.

В медицинском разделе второго яруса книги стояли вперемешку с гербариями. Один том оказался слишком большим для полки и лежал горизонтально. Я открыла его из любопытства.

Между страницами сохранились высушенные растения: лаванда, полынь, девясил, листья малины, цветы боярышника. Под каждым образцом аккуратной женской рукой были записаны место и день сбора, свойства и дозировка. Некоторые пометки спорили с печатным текстом.

«Не давать детям — вызывает сильный жар».

«При родах действует медленнее спорыньи, зато безопаснее».

«Проверено в приюте святой Анны».

Я наклонилась ближе. Записи напоминали тетради маменьки — не почерком, а привычкой не доверять книге только потому, что её написал человек с учёной степенью. На внутренней стороне обложки стояли инициалы: «Э. В.» и маленький рисунок волка.

Возможно, гербарий принадлежал матери Рейнара. Женщине с портрета.

Я отнесла том к столу и положила рядом с медицинским трактатом. Если госпожа Марш разрешит, днём можно будет расспросить, кто делал пометки. Впервые Эшворт показался не только домом Рейнара и Сесилии. Здесь когда-то жила женщина, собиравшая травы, спорившая с врачами и помогавшая в приюте. След её руки сохранился на странице, как след маменьки — в моих книгах.

Рядом с гербариями стояли хозяйственные журналы. В одном записывали расходы кухни за сорок лет: сколько муки уходило зимой, когда солили окорока, в каком году яблоки погубил ранний мороз. Между строгими столбцами попадались рецепты. Повар, ведший книгу, не признавал точных мер и писал: «взять масла с добрый орех», «вина сколько тесто примет», «корицы не жалеть, если господа не видят счёта».

Я улыбнулась и переписала рецепт миндального пирога с грушами. Внизу страницы другой рукой было добавлено: «Молодой господин съел начинку до того, как пирог отправили в печь. В следующий раз поставить лакея у двери».

Дата стояла шестнадцатилетней давности.

Значит, Рейнару тогда было около тринадцати. Я представила серьёзного мальчика с портрета, тайком ворующего сладкий миндаль, и образ не пожелал соединяться с мужчиной, отвечавшим на поцелуй леди Вейн.

Глупое сердце снова нашло способ причинить себе боль даже среди кухонных счетов.

Я закрыла журнал