Сердце проклятого принца - Кристин Бах

Это был вежливый и вполне заслуженный отказ сплетничать. Я кивнула, спрятала ключ в карман и пообещала больше не тревожить экономку вопросами, на которые она не обязана отвечать.

Поспать мне снова не позволили. Не прошло и четверти часа, как в коридоре послышались тяжёлые шаги, приглушённые мужские голоса и сердитый шёпот Клары, тщетно пытавшейся заставить кого-то не задеть дверной косяк. Затем створки распахнулись, и в спальню один за другим вошли четверо лакеев. Они несли два больших дорожных сундука, обитых тёмной кожей, три плоских короба и длинный футляр, перевязанный зелёным шнуром.

Я отложила чашку. Первый сундук поставили возле гардеробной, второй — у подножия кровати. Короба заняли свободное место у стены. Следом вошли госпожа Марш, Клара и две незнакомые женщины с лентами для мерок на шеях. Последним появился Рейнар.

Он уже успел привести себя в порядок: волосы были зачёсаны назад, ворот рубашки застёгнут, тёмный камзол сидел без единой складки. Только усталость под глазами напоминала о ночных поисках. На золотистый волос, замеченный мною в библиотеке, я смотреть не собиралась. Разумеется, его уже не было.

— Что это? — спросила я, когда лакеи, поклонившись, вышли.

Рейнар оглядел множество вещей с таким выражением, будто сам видел их впервые и уже подозревал хозяйственную часть замка в чрезмерном усердии.

— Судя по количеству, госпожа Марш решила одеть небольшое женское войско, — произнёс он, переводя взгляд на экономку. — Я распорядился доставить необходимое.

— Это и есть необходимое, — невозмутимо возразила госпожа Марш. Она вынула из кармана связку ключей и открыла первый сундук. — Молодой господин велел ни в чём не ограничиваться, а потом, вероятно, представил себе одно платье и пару башмаков. Мужчины обычно считают, что женщина появляется на свет полностью одетой и меняет наряды каким-то природным чудом.

Уголок рта Рейнара дрогнул, но спорить он не стал. Клара, прятавшая улыбку, подняла крышку второго сундука. По комнате разлился запах новой шерсти, кедровой стружки и лаванды.

Сверху лежало зимнее манто из густого тёмно-зелёного сукна, подбитое серым мехом. Рядом поместили муфту и такой же меховой воротник, который можно было снимать в тёплые дни. Под манто обнаружился осенний редингот цвета спелой сливы — строгий, приталенный, с двумя рядами обтянутых тканью пуговиц, — непромокаемый дорожный плащ, шерстяная накидка с капюшоном и короткая куртка для верховой езды.

— Мне это не нужно, — сказала я слишком поспешно.

— В Эшворте дожди начинаются через две недели, а первый снег иногда выпадает до конца осени, — заметил Рейнар. Он стоял у камина, опираясь ладонью на резную полку, и говорил спокойно, но я уже знала эту особенную неподвижность. Так он выглядел, когда заранее ожидал сопротивления. — Ваш плащ годится для сухого сентября. В ноябре в нём можно либо не выходить из комнаты, либо простудиться.

— Я умею шить и могу переделать свои вещи.

— Из чего? Из воздуха?

Вопрос прозвучал резче, чем требовалось. Рейнар коротко прикрыл глаза, сдерживая раздражение, и продолжил уже мягче:

— Вы привезли два повседневных платья, одно домашнее и одежду для работы. Я видел, как вы собирались. Тёплые вещи остались в лесном доме, а возвращаться туда сейчас небезопасно. Даже если бы было иначе, чинить старый плащ до тех пор, пока он не превратится в новый, — сомнительный способ провести осень.

Я промолчала. Он оказался прав, что раздражало сильнее самих сундуков.

Во втором коробе лежала обувь: прочные кожаные полусапожки на низком каблуке, более изящные ботинки с рядом крошечных пуговиц, мягкие домашние туфли и туфли для вечера. Каждую пару прислали в двух размерах. На дне нашлись шерстяные и шёлковые чулки, подвязки, перчатки для прогулок и тонкие лайковые перчатки, которые я не решилась бы надеть даже в церковь — настолько нежной казалась кожа.

— Обувщик оставил колодку, — деловито сообщила госпожа Марш. — Какая пара сядет лучше, ту и оставим. Остальное вернут в город. Верхнюю одежду тоже следует примерить. Госпожа Фаррел и её помощница подгонят рукава и талию.

Одна из портних поклонилась. Значит, наряды не были тайным чудом, законченным за одну ночь. Рейнар отправил распоряжения заранее — вероятно, ещё до того, как карета добралась до Эшворта, — а из городской лавки привезли готовые вещи и незаконченные платья, которые только предстояло посадить по фигуре.

Госпожа Фаррел сняла полотно с длинного футляра. Внутри висели три платья, смётанные крупными стежками: тёмно-синее шерстяное для холодных дней, серо-зелёное прогулочное и мягкое коричневое для дома. Ткани были добротными, цвета — спокойными. Ни алого шёлка, ни золотых оборок, ни попытки превратить меня в придворную куклу.

Это смутило сильнее роскоши. Кто-то не просто велел купить женские вещи, а подумал, какие я соглашусь носить.

— Цвета выбирала госпожа Марш? — спросила я.

— Два первых — да, — ответила экономка. — Коричневое велел добавить молодой господин. Сказал, в похожем вы работали дома и не станете бояться испачкать рукав лекарством.

Я невольно посмотрела на Рейнара. Он нахмурился, словно экономка разгласила военную тайну.

— Коричневая шерсть практична, — сухо пояснил он. — Не приписывайте мне познаний, которых у меня нет.

— Как вам угодно, господин.

Сдержать улыбку всё же не удалось. Она появилась лишь на мгновение, однако Рейнар заметил. Напряжение в его лице ослабло, и на короткий миг передо мной снова оказался мужчина из лесного дома — растрёпанный, насмешливый, удивительно живой. Потом я вспомнила звуки за стеной, и улыбка исчезла сама.

Клара тем временем добралась до нижних отделений сундука. Там лежали тонкие льняные сорочки с закрытым воротом, несколько ночных рубашек, нижние юбки, тёплая стёганая юбка, простые корсеты без чрезмерно жёстких вставок, кармашки на завязках и стопки нового белья. Всё было отделано скромным кружевом и мелкой вышивкой. Никаких вызывающих лент, зато швы оказались ровными, полотно — мягким, а каждая вещь была рассчитана на ежедневное употребление, а не на любование.

Я провела пальцами по краю ночной рубашки. За всё время жизни с маменькой у меня их было две: одна на мне, другая сохла после стирки. Обе мы шили сами, экономя каждый обрезок полотна. Здесь только ночных рубашек лежало шесть.

— Шести много, — пробормотала я.

— В большом доме бельё меняют чаще, чем в лесной хижине, — пояснила госпожа Марш без тени насмешки. — Пока одна рубашка на вас, вторая отправляется в прачечную, третья сушится, четвёртая гладится, пятая лежит в запасе. Шестая нужна на случай, если первые пять вступят в заговор.

Клара прыснула и тут же сделала вид, будто закашлялась. Даже