Правило плохого парня - Морин Мур

Это был не просто приступ паники. Это было из-за близости, его прикосновения… целого вихря эмоций в один единственный миг.

И это было нежно — то, как он говорил со мной, тихим, низким голосом. Ему ведь совсем не нужно было этого делать, но он каким-то образом знал, что сказать, как действовать.

Я вспотела в таких местах, о существовании которых и не подозревала, и, возможно, это самая безумная вещь, на которую я когда-либо решалась, но черт с ним.

— Леди вперед, — пробормотал он, откидывая назад темные влажные пряди, прилипшие ко лбу. Татуировки на руках казались еще темнее и ярче от слоя пота, и я клянусь, у меня бедра сжались.

Воздух вокруг был густым от напряжения. Вкупе с невыносимой жарой становилось трудно дышать.

— Я никогда не водила мотоцикл, — говорю я, вращая на пальце розовое колечко в форме сердечка и не сводя взгляда с Сейнта.

Его губы выгибаются в ухмылке, зубы скользят по нижней губе, он приподнимается и тянет футболку через голову. Пропитанная потом ткань падает на пол рядом, и его глаза снова вонзаются в меня, пронзительные до такой степени, что я едва не сдаюсь.

Мне стоит огромных усилий не открыть рот.

Черт возьми.

Даже в самых диких, похотливых фантазиях я не смогла бы вообразить, как он выглядит без футболки.

Он словно вырезан из камня лучшим скульптором в истории: каждая мышца на груди четкая, рельефная, спускается рядами к кубикам пресса. Я слежу за каплей пота, которая стекает по ложбинке между его грудными, медленно скользит по рельефным мышцам, и от этого у меня пульсирует… повсюду.

На льду я уже мельком видела его пресс, но это ничто по сравнению с полной картиной.

Боже… он прекрасен. Другого слова нет.

И неудивительно, что его эго таких размеров.

Его тело создано для хоккея. Сильное, выносливое, несломимое. Натренированное выдерживать удары.

Я впервые вижу, сколько на нем татуировок. Не только полный рукав на руке и узоры на кисти, но и рисунки на груди, на косых мышцах.

— Глаза у меня здесь, Золотая девочка, — хрипло произносит он, низким, тягучим голосом, который опоясывает меня соблазном.

Я рывком поднимаю взгляд, видя его волчью ухмылку, и, прочистив горло, выдыхаю:

— Эм… твоя очередь.

— Именно так.

Я хватаюсь за край своей майки, пробуя обмахнуться влажной тканью. Это почти не помогает, но хоть что-то.

Я больше никогда не буду воспринимать кондиционер как должное.

Если мы вообще выберемся из этого лифта.

— Я никогда… — Сейнт делает паузу, — не был в отношениях.

Черт. Черт. Черт.

Ну конечно. От одних только обязательств он, наверное, покрывается сыпью.

Вместо того чтобы снять футболку, я стягиваю кроссовки.

— Вот.

— А обувь вообще считается одеждой? — прищуривается он.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, но если у тебя под рукой нет «официальной книги правил» стрип-версии «я никогда не»… значит, так и будет.

Он смеется, глаза сверкают от веселья.

— Ладно. Твоя очередь.

Я делаю паузу, тщательно подбирая следующий пункт. И вдруг меня осеняет.

— Никогда не заваливала предмет.

Он даже не шевелится, только бровь приподнимается.

— Средний балл 3,5, Золотая девочка.

— Ух ты. Читать умеешь?

— Помнишь, я говорил, что во мне больше, чем просто невероятная внешность и большой член? Я не врал. Еще большой мозг, — его темные брови лукаво поднимаются, и я запрокидываю голову, срываясь на низкий смех.

— Никогда не был фигуристом.

Мой рот приоткрывается.

— Это жульничество.

— Я ведь и правда не был. Я хоккеист. Ну что, где там твоя книга правил?

Он просто… специально подталкивает меня к тому, чтобы я сняла одежду. Он прекрасно понимал, что этим меня подловит.

Пальцы дрожат, когда я хватаюсь за край футболки и медленно стягиваю ее через голову, и вся моя уверенность испаряется именно в тот момент, когда она нужна больше всего.

Сняв, я кладу ее рядом и снова поднимаю взгляд на Сейнта.

Он даже не пытается скрыть, как пялится. Без стеснения его глаза медленно скользят по телу, останавливаются на белом кружевном бюстгальтере, промокшем от пота. Я вижу, как он облизывает губы и глотает с трудом.

Боже, я почти физически ощущаю его взгляд на себе, хотя он сидит на другой стороне лифта. Словно его глаза касаются кожи, обводят каждый сантиметр.

Он напрягает челюсти, прежде чем снова встречает мой взгляд.

Я и не знала, что зрительный контакт может быть таким… горячим.

Таким ощутимым.

Несмотря на жару и напряжение, по моей спине пробегает дрожь, кожа покрывается мурашками.

— Никогда не целовал девушку в лифте, — его хриплые слова будто вытягивают воздух из комнаты, из моих легких. — Никогда не хотел поцеловать девушку, которая сводит меня с ума тем, как сильно я жажду ее губ, в чертовом сломанном лифте, когда она выглядит такой красивой, что я не могу дышать.

И он говорит это так, словно хочет, чтобы я точно поняла: речь обо мне. О той, кого он хочет… или собирается поцеловать.

У меня кружится голова от того, как он смотрит. Словно я единственная, что способна вернуть ему дыхание. Его глаза темны и полуприкрыты, впиваются в мои с мучительной силой.

— Это просто из-за отсутствия кондиционера, — выдыхаю я, едва слышно.

Его губы дергаются.

— Нет. Из-за тебя, — его ладонь обхватывает мою лодыжку, большой палец скользит по тонкой полоске кожи, выглядывающей из-под джинсов. Едва заметное касание — но какое огромное значение.

Он осторожно тянет меня чуть ближе.

— Иди сюда, Золотая девочка.

Я застываю. Это черта, которую мы никогда не переходили. Черта, которую я боюсь переступить, но, Боже, как же я хочу. Даже если не должна, даже если это последнее, чего стоит желать, это не отменяет того, что я хочу.

Особенно после сегодняшнего дня. Увидев его другим. Таким, о ком я и не подозревала.

— Леннон, — господи, мое имя на его губах звучит, как грех, и мне хочется утонуть в этом. — Иди. Сюда.

Я отбрасываю доводы, что должна сказать «нет», что должна остаться на своей стороне тесного лифта, и медленно переползаю к нему, опускаясь рядом.

Мы молчим долгие секунды, лишь смотрим друг на друга, дышим.

Пока он не тянется, не обхватывает ладонью мою шею и резко притягивает к себе, прижимая губы к моим.

ГЛАВА 28

СЕЙНТ

У нее вырывается тихий всхлип.

Такой мягкий и до безумия сладкий, что звук будто прожигает мне голову, прожигает до самой сути, откладываясь в памяти