Унтерменш - Саша Сарагоса

class="p1">— Хм... А потом вы побежите к папочке жаловаться, что похотливый сынок Шефферлинга преследовал вас в сомнительных местах и посягал на честь? Как вы поступили весной, в моем доме.

Таксы сорвались с поводка, и Ильзе в замешательстве смотрела им вслед. Правда, растерянность была не долгой.

— Так... посягните так, чтобы мне не на что было... жаловаться, — ее голос, звонкий и уверенный, стал ниже, взгляд игривее.

При детской мордочке фигуру дочка Хольц-Баумерта имела ширококостную, свежую, как у крепкой породистой кобылицы. Даже мужской костюм не скрывал всех упругостей и округлостей.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать... Принести паспорт?

Ильзе уперла руку в бок, расправила плечи — белая ткань рубашки натянулась на ее груди. Красиво встряхнуть "охотница" умела не только волосы...

— Без четверти семь, здесь. И не опаздывай, Ильзе, принцесса Гарца.

Покачивая бёдрами, она направилась к беглым таксам.

Я потрепал мягкие уши Асти, вдохнул свежий горный воздух. Не любил забегать вперёд, но что-то подсказывало: неделя в Вассеррозе начнётся с приятных приключений.

2

Я не промахнулся, приключения в самом деле начались. Начались так, что шанс на выживание казался мне еще более ничтожными, чем до операции. И, к сожалению, причиной была не красавица Ильзе.

…За те три года, что я не видел своих крестников, Пауль и Вольф фон Клесгейм совершенно забыли меня. Что сделать, я был не частым гостем в доме фон Клесгеймов в Вене. Когда же после травмы Алекс завязал с автогонками и перевез семейство в Германию, меня мобилизовали в Польшу.

Поначалу мальчики вели себя настороженно, присматривались, приняли подарки с недоверием. К вечеру маленькие черти уже висли на мне то по очереди, то вместе, визжали, дергали, упрашивали погонять мяч или поиграть в бадминтон.

"Дядя Леонхард, дядя Леонхард! — звенело в ушах. — Ты навсегда приехал? У тебя есть пистолет? Настоящий? А подарки ты нам на войне купил? А ты еще туда собираешься? Асти нам оставишь? Дядя Леонхард, дядя Леонхард!.."

За мной как будто гонялся разъяренный улей, а не два пятилетних мальчика.

Одним из немногих мест, где можно было перевести дух и спокойно покурить, служил "Приют муз".

* * *

Теплый вечер пах лугом, мокрой глиной и латакией, любимым табаком барона. Ветер раскачивал вишни, и незрелые плоды падали на прислоненный к стене велосипед с покореженным карбидным фонарем. Горные вершины ржавели от рыжего заходящего солнца. Вечерний ватный туман постепенно заглатывал черный лес, зеленые склоны, людей и пасущихся коров. Слышались отдаленные голоса, смех, губная гармошка. Где-то поблизости прокуковала кукушка. Жаль, что у меня при себе не было бумажника — постучал бы на удачу.

— Сказка, не правда ли? В Мюнхене такого не увидишь, — сказал Алекс.

— Да, неплохо, — я затушил окурок и отошел от окна.

"Приют муз", как Алекс называл свою студию, располагался на возвышенности, в красивом тихом местечке, но изнутри напоминал захламленный музей, в котором шли ремонтные работы. Трудно было сделать пару шагов и не споткнуться о табуреты в белых подтеках, подставки, тряпки, ведра и многочисленные недоделанные скульптуры.

— В городе Лина скучала по предгорьям Альп. Вот я и решил сделать подарок, купил Вассеррозе — продолжал Алекс. — Герр Людвиг меня всецело поддержал. Сказал, здешние места будут напоминать ей и мальчикам о дорогой Австрии.

Я ухмыльнулся. Да, наивно было думать, что Алекс сам выбрал, где свить гнездышко.

— Тесть, значит, одобрил... Слушай, а Каролину ты удовлетворяешь тоже под его присмотром?

Зигфрид, который позировал Алексу, раскинув руки и ноги, как препарированная лягушка на булавках, сверкнул черными вороньими глазами.

— Лео, что за пошлость? — сдвинул густые брови Алекс: — Баварские Альпы — популярный курорт. Высокопоставленные чиновники, артисты, знаменитости. От Берхтесгадена[103] минут пятнадцать до Кельштайнхауза, чайного дома сам знаешь кого.

— Да-да. Ты уже поставляешь "божественному Адольфу" свой знаменитый сыр? Представляю такой диалог за завтраком. "Нарезать сыр? Тет де муан?[104] Нет. Тет де Барон! Голова барона Александра. Пахучая, зрелая, только что с плеч...

Я рассмеялся.

— Ты начал шутить. Это хороший знак... мне нравится. Я же говорил, неделя в Баварии... под моим контролем воскресят тебя, как Лазаря...

Алекс говорил тихо, с остановками. За разговором поглядывал на невысокого, атлетически сложенного Зигфрида. Что-то поправлял в глиняной голове на скульптурном станке:

— А вообще, зря смеешься. Этому сыру я обязан триумфом почище, чем на трассе Тарга-Флорио в Сицилии. Видел бы ты физиономию гриба-Абермейера… Он-то считал себя в сырном деле живой легендой, вроде Тацио Нуволари от автоспорта. Но "Барон Александр" не оставил по очкам шансов даже ему.

— Да-да, Каролина рассказала о твоих сырных успехах. Только не думал, что ты будешь гордиться победой на какой-то вшивой ярмарке, как Ганс Штук после «Нюрбургринга», или фон Браухич в Айфельреннене.

— Лео, друг мой, зависть плохое чувство, — ответил Алекс, но воодушевление его заметно спало. — Впрочем, достаточно обо мне. Как ты? Что с переводом в Берлин? Признаюсь, я начал беспокоиться. Твоя поездка затянулась.

— Да, пришлось задержаться...

Я подошел к Алексу. Сравнивая натурщика и серое уродство на деревянных подпорках, спросил:

— Барон, а вы давно посещали окулиста? Или готовите новый экспонат для выставки дегенеративного искусства?

— Ника Самофракийская тоже не сразу возникла из паросского мрамора, без головы и рук... Это всего лишь макет. Сначала делается эскиз карандашом, затем уменьшенная копия, и только потом работа с камнем...

— Так у этого еще и эскиз есть... — мне стало совсем грустно. Но Алекс не понял сарказма.

— В стеллаже слева, третья полка. Кожаный альбом с золотой монограммой, — указал он, вытерев руки о фартук. — Там и эскизы, и зарисовки с натуры. Возьми, взгляни. Не стой над душой... Зигфрид, чуть выше подбородок. Да, именно так. Спасибо…

Без энтузиазма я взял увесистый альбом и освободил кресло, чтобы сесть. Эскиз «Зигфрида побеждающего» меня не интересовал, бытовые зарисовки куриц, овец, каких-то руин, лесов и поваленных деревьев тоже.

— Почему они такие... красные? — листал я рисунок за рисунком.

— Это сангина, — пояснил Алекс. — От латинского «сангиус», кровь. Мел такой красноватый. Одна из техник, подобной работе сепией, углем, карандашом… Обрати внимание. Там дальше будет серия женских портретов. Это наброски для моей будущей галереи. После посещения Нимфенбурга, я был под впечатлением от галереи баварских красавиц. И решил пойти тем же путем, что и Людвиг Баварский. Только красавицы фон Клесгейма будут не на холсте, а в камне. Мрамор должен прибыть из Италии уже на следующей неделе.

— Бывает... — пробормотал я и устроился поудобнее.

Я не раз по-дружески упрекал Алекса, что он