Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Врач открывает коробку, достает палочку из пластиковой упаковки и ждет меня в ванной.

Когда я забираю его у него из рук, он без тени смущения говорит: — Я должен смотреть. Вы понимаете.

Я не понимаю ничего, кроме того, что обречена при любом исходе. Когда я сажусь на унитаз и подставляю тест под струю, мне становится холодно, как в сибирской тундре.

— Отдайте мне, когда закончите, — командует врач. Я протягиваю ему тест, и он забирает его рукой в перчатке. Он даже не отворачивается, пока я вытираюсь и спускаю воду.

Затем он стоит и смотрит на палочку, а я сижу на крышке унитаза, желая только одного – умереть.

Несколько минут царит тишина. Затем врач смотрит на меня.

— Поздравляю.

Он разворачивается и уходит прежде, чем успевает увидеть, как я сползаю на пол и падаю на колени.

Димитрий застает меня в таком виде: я стою на коленях в ванной перед унитазом, в глубоком потрясении. Он все еще без рубашки, его шея и грудь все еще в крови, хотя она уже засохла и превратилась в жуткие струпья. На животе у него свежая повязка, а теперь еще и на горле.

В руке он держит плетеный кожаный хлыст.

Он смотрит на меня с порога, светловолосый и прекрасный, с улыбкой, как восход солнца, и убийственно голубыми глазами.

— Встань.

Мягкость его тона вызывает тошноту. Мы оба знаем, что ему больше никогда не придется повышать на меня голос.

Я с трудом поднимаюсь и смотрю ему в глаза, даже не пытаясь скрыть отвращение.

Когда он подходит ко мне, я замираю и не двигаюсь с места, даже когда он берет мое лицо в ладони. Глядя мне прямо в глаза, он говорит нежным голосом, как любовник. Это странно.

— Если ты еще хоть раз ослушаешься или проявишь неуважение, хоть в малейшей степени, я вырежу этого ребенка из тебя кухонным ножом. Ты понимаешь?

Как я вообще еще стою? Мир ушел у меня из-под ног.

Я дрожащим голосом отвечаю: — Да.

— Хорошо. Снимай халат.

О боже. О боже, только не это. Не думай. Не думай, просто сделай, просто сделай это, просто поторопись.

Мои непослушные пальцы, дрожа от ужаса, находят нужную кнопку, и халат стекает по моим ногам на пол.

Не говоря ни слова, Димитрий хватает меня за шею и заставляет нагнуться над столешницей раковины, прижав лицо к мрамору. Он раздвигает мне ноги, и я зажмуриваюсь, сдерживая рыдания.

Однако он имеет в виду не проникновение. Это наказание.

И по сравнению с ним порка в подвале детская забава.

Удары обрушиваются на мою обнаженную кожу с необузданной жестокостью, каждый из них сопровождается рычанием. Я вздрагиваю и кричу от каждого удара хлыста. Мои крики становятся все громче, моя плоть горит, боль настолько невыносима, что у нее есть своя атмосфера, своя температура, свой вес. Я ничего не могу сделать, кроме как подчиниться и терпеть, хотя это уже не просто терпеть – это раскаленный добела центр страданий, поглощающий все остальное. После особенно жестокой серии ударов по бедрам я уверена, что потеряю сознание от боли.

Но внезапно все прекращается.

Мой мучитель, тяжело дыша, отступает.

Я сползаю со столешницы и падаю на холодный мрамор, его белоснежная поверхность покрыта красными пятнами моей крови.

— Церемония завтра на закате, — говорит он, хватая ртом воздух. — Постарайся отдохнуть. Впереди долгая брачная ночь.

Когда я поднимаю голову и смотрю на него слезящимися глазами, на его лице читается торжество. Он разворачивается и уходит, его плечи блестят от пота, походка нетвердая, а рука так крепко сжимает хлыст, что побелели костяшки пальцев.

Я все еще лежу на полу, судорожно дрожа, когда меня находит немая служанка. Она снимает с вешалки полотенце, накрывает меня, приседает и кладет мою голову себе на колени. Когда я встречаюсь с ней взглядом, в ее глазах стоят слезы.

Я хочу сказать ей, чтобы она не жалела меня, потому что дальше будет еще хуже, но вместо этого просто закрываю глаза, всхлипываю и позволяю мрамору впитать мою кровь.

Горничная изо всех сил старается обтереть мою кожу прохладными салфетками и сделать так, чтобы мне было удобно. Ее руки нежны, но ей приходится останавливаться, когда мои стоны становятся слишком жалобными, чтобы их можно было игнорировать. Когда она пытается дать мне обезболивающее, я отказываюсь.

Я ничего не буду принимать, пока не спрошу у врача, как это повлияет на ребенка.

Ребенка. Ребенка Наза. Нашего ребенка. Моя радость от того, что часть его будет жить дальше, почти меркнет от осознания того, в каком аду родится наш малыш.

Его мать будет рабыней, а он сама – пленником.

Или того хуже.

Я стараюсь не думать о том, что может быть хуже, но мысли постоянно возвращаются к этому. Я ковыряюсь в этом, как ковыряют струп.

Как Димитрий будет относиться к ребенку? Тем более к чужому? Особенно если это будет девочка? Господи, а если родится девочка?

Меня бросает в дрожь от одной этой мысли, но я не могу рисковать новой попыткой побега, если ценой неудачи станет жизнь моего ребенка. И новая попытка покончить с Димитрием теперь невозможна. Он будет начеку, увидев, как сильно я могу царапаться. Он больше никогда не потеряет бдительность и не совершит ошибку, недооценив меня.

Я должна сделать все, чтобы ребенок не родился в этом кошмаре, но у меня нет надежды на успех. Полное отсутствие надежды – это пустая, ноющая боль внутри меня. Надежда погасла, вывернулась наизнанку и была вырвана с корнем. Сказка превратилась в историю ужасов, потому что злобный зверь, которого следовало бы уже победить, убил принца, пленил принцессу и сжег замок дотла.

Горничная помогает мне добраться до кровати. Я в полубессознательном состоянии падаю на нее, почти не замечая, как девушка уходит. Я лежу на животе, уткнувшись лицом в подушки, и чувствую, как пульсирует моя ободранная кожа, пока она не возвращается со льдом и мазью. Когда она прикладывает лед к моей коже, я шиплю и дергаюсь, но заставляю себя лежать неподвижно, сжимая в кулаке одеяло.

К тому времени, как горничная заканчивает растирать льдом мою спину, ягодицы и ноги, я уже не в силах сопротивляться тьме, которая окутывает меня