Я преподам вам урок! - Tommy Glub

Руки сами находят его плечи. Пальцы зарываются в волосы на затылке. Он рычит мне в рот — низко, одобрительно — и углубляет поцелуй.

Спина ударяется о холодильник. Магниты сыплются на пол — мне плевать. Ян вжимается в меня всем телом, и я чувствую его всего. Его жар. Его голод. Его...

— Ян... — выдыхаю между поцелуями. — Кофе…

— Потом.

— Убежит…

— Плевать.

Его губы спускаются на шею. Находят вчерашний засос, прикусывают — я вздрагиваю, всхлипываю. Он смеется — вибрация проходит по всему телу.

— Как же ты мне нравишься такая, — бормочет в кожу. — Сонная. В моей рубашке. Пахнешь мной…

Сердце пропускает удар.

— Это твоя?

— Моя. — Еще один поцелуй — в ямку между ключиц. — Идет тебе.

Я плавлюсь. Таю. Превращаюсь в лужицу прямо здесь, на кухне, в его руках. И мне хорошо. Так хорошо, что аж страшно…

Ян нехотя отрывается от моей шеи, опускает на пол.

— Ладно. Сначала кофе.

Пытаюсь восстановить дыхание. Волосы в беспорядке, губы горят, сердце колотится. Он смотрит на меня — и ухмыляется. Самодовольно.

— Садись, малышка.

Указывает на стул. Я подчиняюсь. Ноги все еще не держат.

Ян ставит передо мной чашку. Эспрессо — темный, крепкий, с идеальной пенкой. Сам садится напротив, обхватывает свою чашку обеими руками.

Молчим.

Но это молчание — не неловкое. Уютное. Правильное.

Я делаю глоток. Кофе — идеальный. Горький, насыщенный, именно такой, как я люблю.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю.

— Что?

— Какой я люблю кофе.

Он пожимает плечами. Но уголок губ дергается.

— Наблюдательный.

Наблюдательный. Ага. Конечно.

Где-то в глубине квартиры хлопает дверь. Шаги. И на кухню входит Дар.

Волосы мокрые — тоже был в душе. Серая футболка, спортивные штаны. Глаза — сонные, но когда он видит меня, они тут же становятся острыми. Голодными.

— Доброе утро.

Голос — хриплый спросонья. По спине бегут мурашки.

— Привет, — откликаюсь.

Он не отвечает. Подходит к кофемашине, нажимает какие-то кнопки. Потом — поворачивается ко мне.

Один взгляд. Один жест рукой.

— Иди сюда.

Тело подчиняется раньше, чем мозг успевает подумать. Слезаю со стула, делаю шаг к нему. Он перехватывает меня за талию, разворачивает.

Садится на стул.

И усаживает меня к себе на колени.

Руки смыкаются на моей талии — крепко, собственнически. Спина прижимается к его груди. Твердые мышцы под тонкой футболкой, его дыхание на моей шее.

— Так лучше, — говорит он.

Я поворачиваю голову — и он целует меня.

Иначе, чем Ян. Глубже. Медленнее. Так, будто у нас вся вечность впереди. Его рука поднимается, пальцы касаются моего подбородка, удерживают. Он целует меня так, будто пьет. Будто я — его утренний кофе.

Когда он наконец отстраняется, я забываю, как дышать.

— Доброе утро, — повторяет он. И улыбается — редкой, почти незаметной улыбкой.

Ян ставит передо мной мою чашку. Пододвигает Дару его эспрессо.

— Вы двое невозможны, — говорит он. Но в голосе — не раздражение. Тепло.

Дар хмыкает. Одной рукой он по-прежнему держит меня за талию, другой — берет чашку.

Я пью кофе, сидя на коленях у Дара. Ян — напротив. Утреннее солнце заливает кухню. И все это так странно, так неправильно, так...

Так хорошо.

— Лекции сегодня отменяются, — говорит Дар.

— Почему? — Я поворачиваю голову.

— Потому что я так решил.

— Ты не можешь просто отменить лекции.

— Могу.

Ян фыркает.

— Он правда может. Декан его обожает.

— Декан обожает мои гранты, — поправляет Дар. — Разница существенная.

Я закатываю глаза. Делаю еще глоток кофе. Его рука на моей талии поглаживает бок — рассеянно, почти неосознанно. Большой палец рисует круги на ткани рубашки.

— А что с семинаром по пятницам? — спрашивает Ян. — Ты обещал разобраться с расписанием.

— Разберусь. Поставлю на вторую половину дня.

— Студенты взвоют.

— Переживут.

Я слушаю их разговор — обычный, бытовой, про расписания и пары — и не могу поверить, что это реально. Что я здесь. Что вчера было... то, что было. Что они оба — вот так, рядом, и никто не кричит, не устраивает мне допрос, не требует выбора…

Как это вообще работает?

Как мы вообще пришли к этому?

— Или ты наша, или ты можешь встать и уйти, больше никогда не возвращаясь… Мы больше никогда тебя не тронем… И никогда не станем настаивать… Но если ты останешься, тебе больше не придется никогда думать о том, как тебе выжить в этом мире…

Так сказал он. Ян. Так он сказал, когда я попыталась их остановить…

—...и конференция в декабре, — Ян откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Надо определиться с докладом.

— Сделаю на следующей неделе.

— Ты так говорил месяц назад.

— Ян.

— Что — Ян?

Я улыбаюсь в чашку. Они спорят забавно, как братья. Что, собственно, почти так и есть.

Сыновья людей, которые...

Мысль обрывается. Улыбка гаснет.

Нет. Не сейчас. Не думать об этом.

Но Ян — будто почувствовав что-то — вдруг замолкает. Смотрит на меня. Глаза — серьезные, изучающие.

Рука Дара на моей талии замирает.

Тишина.

Другая тишина. Неуютная. Напряженная.

— Маша, — говорит Ян. Голос другой — мягче, осторожнее. — Вчера ты сказала…

Сжимаюсь. Сердце пропускает удар.

— Что еще ты знаешь о том, что произошло?

38 глава

Тишина давит на плечи.

Рука Дара на моей талии — больше не ласкает. Держит. Будто боится, что я сбегу.

Ян смотрит на меня. Ждет.

Делаю глубокий вдох. Кофе в чашке уже остыл. Пальцы сжимают керамику так, что белеют костяшки.

— Ваши отцы, — говорю я. Голос звучит чужим. Ровным. — Они подставили моего.

Слова выходят легко. Слишком легко. Будто я репетировала их тысячу раз. А может, так и есть.

— Он не хотел заключать с ними договор. Условия были… — усмехаюсь горько, — невыгодными. Для него. Для нашей семьи. Для всего, что он строил двадцать лет.

Ян не двигается. Дар за моей спиной — тоже. Но я чувствую, как напрягаются его мышцы. Как меняется его дыхание.

— Он отказал им. Один раз. Второй. Третий.

Пауза. Сглатываю.

— И тогда они начали его шантажировать.

Ян прикрывает глаза. На его скулах играют желваки.

— Чем? — спрашивает он. Тихо. Опасно.

— Всем. — Я ставлю чашку на стол. Руки дрожат, и я прячу их под столешницей. — Документами, которые они сами же и подделали. Показаниями людей, которых купили. Угрозами маме. Мне. Моим младшим сестре и брату…

Дар прижимает меня сильнее. Так сильно, что почти больно. Но эта боль держит меня здесь. Не дает провалиться в воспоминания.

— Потом его убили, — заканчиваю я.

Три слова.

Три слова, в которых — вся моя жизнь