Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Вскрикнув, Тихонова отскакивает от меня к доске. Округляя до невозможности глаза, она прикрывает нос ладонями, которые мгновенно наполняются кровью и та сочится сквозь желобки запястий, капает ей на белую блузку, на пол. В классе наступает мёртвая тишина. А Тихонова, вместо того, чтобы бежать в туалет, стоит и смотрит взглядом, полным ярости и ненависти.

Моё тело от злости вибрирует и холодеет, будто я не дралась только что, а просидела в морозилке. Воздуха не хватает, и я вдыхаю его ноздрями, как в последний раз. Не зная, куда ещё выместить свою злость, я, зарычав, бросаю в Тихонову кофту, как раз в том момент, как в классе появляется учитель физики.

Валерий Павлович, мужчина за шестьдесят и всегда пахнущий папиросами, остолбенев, оглядывает притихших учеников, а потом резко смотрит на нас обеих: на побледневшую в крови Тихонову и разъяренную меня.

– Лера, чего стоишь? Бегом в медпункт! – грозно командует он. – А ты, Мирошина, со мной к директору.

Окровавленной рукой Тихонова поднимает свою кофту, прижимает к носу и, выбегая из класса, бросает мне, поскуливая:

– Тебе капец, овца!

– Лера! – обрубает её Палыч, и выглянув в коридор, вдогонку кричит. – После медпункта тоже к директору!

Глядя на меня, он тяжело вздыхает и, стараясь не наступать на алые пятна, подходит к своему столу и опускает портфель на столешницу.

Дёргаными движениями рук, я приглаживаю волосы и заправляю блузку, а потом под гробовую тишину стремительным шагом иду к своей парте за салфетками. Стирая на ходу проступившие слезы, заглядываю каждому в глаза. Глеб свои прячет.

– Я сказал к директору, Женя!

Строгий мужской голос физика заставляет вздрогнуть, но я делаю вид, что мне всё равно на его слова и, выкладывая из рюкзака вещи, ищу салфетки. Алферова, которая сидит передо мной, разворачивается и протягивает свою пачку. Киваю ей «спасибо». Я беру пару салфеток и, вытирая ладони, спешу на выход. Но в дверях врезаюсь в Иванова.

– Я что-то пропустил… – растерянно глянув на меня, он отступает.

– Будешь опаздывать – пропустишь свою жизнь, Иванов, – небрежно отвечает ему учитель, а я, смотря себе под ноги, шаркаю по пустому коридору в сторону учительской.

– А чего тут всё в крови? – слышу испуганный голос Иванова.

***

Когда мы подавали документы, директор школы показалась мне милой. Она с радостью приняла меня, глянув в моё личное дело. А теперь, она такой мне не кажется. Тучная, с черными длинными волосинами, кое-где торчащими на подбородке, она похожа на королеву бергенов. Смотрит на меня исподлобья и, молча, тарабанит пальцами по столу. От её пристального изучающего взгляда я вжимаюсь в спинку стула и нервно тереблю край серой клетчатой юбки. Хоть бы меня не посадили – мама этого не переживёт.

Палыч ушёл на урок. Контрольную, видимо, мне придётся пропустить. Звонит стационарный телефон и директриса берет трубку. Строго глядя на меня, она отвечает «ясно». Это короткое слово выбивает воздух из лёгких, потому что мне совсем не ясно: я пропала или всё обошлось?

– Поздравляю тебя, тебе повезло, – высокомерным тоном директриса нагнетает обстановку. – У Лерочки нет перелома, но из-за тебя ей придется как минимум до конца недели просидеть на домашнем обучении.

Лерочка… Откуда столько нежности к её персоне?

С нескрываемым облегчением я на мгновенье прикрываю глаза.

– Ты понимаешь, что ты наделала? Мы теперь проблем не оберёмся. Её отец, он.. он важный для нашей школы человек, а теперь…– Она не договаривает, видимо, опасаясь сказать лишнего. – У тебя, вроде, интеллигентная семья, не пьющие, и учишься на отлично… В чём дело, Евгения?

Шмыгнув носом, я поднимаю на неё глаза:

– Мой папа всегда говорит: «Если драка неизбежна, бей первая» – я просто защищалась.

– Значит, будем воспитывать твоего папу, чтобы не давал таких советов. А если бы ты сломала ей нос? Это же скандал и уголовное дело! Хотя, итак, скандала не избежать, – она протяжно выдыхает и перекладывает бумаги на столе с одного места на другое. – Ты знаешь, кто у неё отец?

Я мотаю головой. Знаю, что бизнесмен, но не понимаю, почему она его так боится.

– Если не хочешь больших проблем, советую сходить к ним домой и извиниться. И завтра жду родителей в школе.

Сглатываю, представив недовольное папино лицо, и боюсь представить, что будет после. Домашним арестом вряд ли обойдется.

– Они не смогут прийти, – частично вру. – Мама на сутках в больнице, а папа уехал на учения…на… до конца недели.

– И что же нам делать?

Сомневаясь моим словам, она хмурится, превращаясь в бергена сильнее.

Пожимаю плечами и, то ли шок отступает, но я не могу справиться с подкатывающими к горлу эмоциями. Моё лицо искажает гримаса мучительного страдания и поток слёз, хлынув, заставляет прятаться за ладонями. Громко всхлипнув, я тщательно выплевываю каждое слово:

– Я просто защищалась. Они не принимают меня. Я просто хочу закончить эту гребанную школу! Я хочу приходить сюда за знаниями, а не учиться выживать.

Глубоко дыша, я убираю от лица ладони. Чувствую себя комком из стянутых в узел мышц и проводов, который поместили на стул, и, содрогаясь, те пытаются выпрямиться и принять естественную для себя форму, но ничего не получается.

Звенит звонок на перемену.

Моя истерика впечатляет директрису. Широко раскрыв глаза, она долго молчит, а потом с неожиданным сочувствием на лице обещает всё уладить, не привлекая родителей и отпускает меня домой.

Пытаюсь успокоиться, но попытки тщетны – поэтому просто киваю вместо благодарности и, услышав звонок на урок, выхожу из кабинета, спешу в туалет, чтобы, пока никто меня не видит, привести себя в порядок.

Глава 17. Барсук

Давно я не заглядывал в отцовский гараж. Странно, что его ещё ни разу не вскрыли, потому что издалека он выглядит как заброшенный: облезла синяя краска с металлических ворот.

Дядь Витька, сосед с пятого этажа, выглядывает из своего бетонного логова и машет. Он военный пенсионер, времени много и потому околачивается здесь постоянно – что-то ремонтирует, копошится в своей старенькой «Дэу». И всегда лезет с непрошенными советами по любому поводу не только к другим соседям, но и ко мне. Я из уважения к возрасту выслушиваю, киваю, и делаю так, как считаю нужным. Но зато он –