Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Вскинув руку в ответ, я вставляю в узкое отверстие замка длинный металлический ключ с замысловатой резьбой – батя делал его на заказ у местного токаря, аля Кулибина.

Со скрипом открываю металлическую дверь, а потом поддев пару щеколд изнутри – ворота. Машина накрыта брезентовой камуфляжной тканью, на которой осела, кажется, вековая пыль и вокруг пахнет сыростью. Открываю шире, чтобы проветрить и впустить немного света. Нахожу выключатель, но лампочка перегорела. Машина стоит без движения уже почти лет пять и, не смотря на это, мамулька всё равно забрала от неё ключи, опасаясь, что если они будут храниться у меня, то я найду вариант, как впечататься в ближайший фонарь.

Женщины.

Там же всё просто: газ, тормоз и рули куда надо. Чтобы разбиться, надо быть совсем тупым. Отец научил меня водить, хотя я с трудом доставал до педалей. Да я был не только толстым, но ещё не очень-то и высоким в двенадцать лет. Но зато в четырнадцать как пошел в рост, плюс тренировки, и теперь, кажется, в «Митсухе» станет тесно.

Давно не садился.

Батя, как все военные, любил порядок, дисциплину, поэтому всё осталось на своих местах, как и было в последний раз: инструменты разложены аккуратно на самодельных полках, а на крючках на стенах висят лассо из удлинителей, каких-то проводов, и даже пара рабочих курток.

Я бы не заглядывал сюда ещë лет сто, но мама попросила поискать в отцовских вещах документы на машину. Когда он умер, а мамулька натыкаясь на любое воспоминание о нём постоянно ревела, я психанул и выпросил у хозяев магазинчика, что располагался на углу, несколько картонных коробок. Собрал в них всё, что хоть как-то напоминало об отце и сгрузил в гараж, подальше от мокрых маминых глаз, разрывающих мне сердце. Это было как раз после поминок, на годовщину его смерти.

Вглядываюсь в тёмному, в самую глубь. Там в углу стоит старая тумба, на которую я и нагрузил часть коробок, и какая-то из них должна быть с документами, фотками и прочей мелочью.

Может, случайно и засунул туда ПТСку не глядя, раз у себя мамулька не нашла. Говорит, хочет продать, но я ответил, что против. Может, действительно, после днюхи сдам на права и пока не заработаю на крутую свою, буду гонять на отцовской. Или таксовать – не думал об этом. Да мало ли что, с машиной лучше при любом раскладе, если, конечно, там ничего не сгнило.

Аккуратно, чтобы не трясти пылью, сдвигаю тряпку, хочу заглянуть в салон. Сесть бы за руль, окунуться в воспоминания, но нет ключей, поэтому рефлексирую снаружи.

– Решили всё-таки продать? – в гараж заглядывает дядь Витька, отвлекает.

Поворачиваюсь, отряхая пыльные ладони:

– Не знаю, мама всем этим рулит.

– А ты, на права будешь сдавать?

– Возможно. Пока не до этого.

Вскользь улыбаюсь, и задумчиво гляжу на авто.

– Ну а так… как мама, как сам?

– Всё хорошо, дядь Вить, – сдвигаю обратно ткань.

– Ну ладно. Коли что обращайся – вместе поковыряемся под капотом. Совет какой по машине, да и вообще. В общем заглядывай.

– Угу, спасибо.

Я думал, он уже уходит, но старик снова сует нос, куда не просили. Лучше бы малолеток отгонял от гаражей своими советами, чтобы не пили и не нападали на девочек. Когда не надо, он всё замечает. А когда надо, его на улице не встретишь.

– А со светом что, чего в темноте?

– Перегорела, – равнодушно пожимаю плечами, поднимая взгляд на стеклянную помутневшую лампочку в центре потолка.

– Вам бы лампы дневного света по периметру, как у меня, – снова раздает советы. – Сейчас, подожди. Где-то у меня завалялась лампочка Ильича.

Он скрывается из вида, а я достаю из кармана телефон, включаю на нём фонарик и по узкому проходу пробираюсь вглубь к тумбе. Открываю верхнюю коробку, но там отцовские тряпки. От времени ткань потемнела и источает затхлый запах. Надо отнести на помойку.

Убираю коробку на пол и открываю следующую. Тут тоже не то: фоторамки, медали, и отцовские часы, которые были на нём. На обороте крышки гравировка: «За верность долгу». И снова какая-то буря в груди. Резко выдыхаю. Переворачиваю. На стеклянной крышке циферблата трещина. Они больше не ходят, замерли в 12:57 вместе с отцом. Мама так сказала.

Никогда не понимал эту мистику. Как неживой механизм способен поглотить чью-то душу?

Убираю обратно в коробку и открываю следующую: документы, договора на разные услуги, и фотоальбом высыпал старые фотки. На них я с отцом и без, совсем мелкий и постарше, и последние, где толстый – эти точно надо перебрать. Возможно ПТСка где-то здесь.

Беру коробку, иду к выходу, но сосед тут как тут.

– Нашёл. Держи.

Он с лампочкой топчется на месте, не даёт пройти.

– Киньте в коробку, дядь Вить. Я позже поменяю.

***

Захожу в подъезд и, выругавшись, замираю. Опять темнота, хотя, когда выходили с Женькой рано утром было освещение. Недобрым словом вспоминаю соседа, но через секунду отметаю эту мысль. Какой ему резон выкручивать для меня лампочки? Интуитивно плетусь к лестнице на пробивающийся оттуда свет. Окна постоянно кто-то бил, поэтому их давно заколотили. Занесу коробку и возьму нормальный фонарик, вкручу.

Но мне оказалось не до этого. Заворачиваю на свой этаж и вижу Женьку. Бросив рюкзак на пол, она сидит на корточках возле моей двери. Женя поднимается, заметив меня и ждëт, когда подойду. В тусклом свете коридора пытаюсь разглядеть её лицо и прибавляю шаг, почувствовав неладное. Она должна быть в школе и, судя по времени, ещё как минимум четыре урока.

– Что случилось, почему ты не в школе?

Опускаю коробку у её рюкзака и всматриваюсь в лицо: глаза красные, нос тоже.

– Ревела?

Поджав губы, Женя неожиданно всхлипывает и прижимается к моей груди.

– Мне. Нужны. Дружеские обнимаш-ки-и!

Укрываю её распахнутой курткой и крепко обнимаю. Женины всхлипы превращаются в рëв, и почувствовав мокрый нос на футболке, я слышу немой крик. Похоже на истерику. От всхлипов, хрупкое девичье тело потряхивает, но я даю ей время немного успокоиться. Просто обнимаю и молчу, а сам стараюсь не дышать – заглушаю волну еë отчаяния своим показным спокойствием. Хотя внутри меня ураган.

Наверное, это моя участь – утешать женщин в своих объятиях. Почувствовав,