Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Он поднял взгляд, и в его глазах блеснул холод.

— Гэллоуэй должен пасть к ногам Дании. А Мойра… — он медленно перебирал чётки, — лишь малая жертва на алтаре великого королевства, которое мы строим.

Свейн внимательно смотрел на него.

Он видел перед собой не монаха, а союзника — опасного, амбициозного, верящего в собственную миссию так же твёрдо, как он сам.

— Тогда действуй, брат Отрик, — сказал Свейн. — И когда она склонит голову для исповеди… я буду рядом.

В тени колоннады чёрный агат щёлкнул ещё раз — как печать, поставленная без пергамента.

Свейн не сразу поднялся после слов Отрика. Он стоял, опершись ладонью о холодный камень колонны, и глядел на монастырский двор, где ветер шевелил траву между плит.

— Есть ещё одно, брат Отрик, — произнёс он наконец.

Отрик поднял глаза, и чёрные чётки замерли в его пальцах.

— Амлайб не отдаст свою кровь без боя. Он попытается вырвать её силой, а если не сможет — ударит словом, которое бьёт больнее меча. Я уж слышу его речи: о древних союзах, о священном праве отца и о моей чести, что якобы втоптана в грязь. Он выставит моё попранное слово на всеобщее обозрение, точно рваное знамя, и станет клеймить нас бесчестием перед всем миром.

Свейн усмехнулся холодно.

— Но она жена Хокона. На этом моё слово высечено в камне. Это должно твёрдо прозвучать и от вас.

Отрик не перебил.

— Их союз заключён по всем законам, какие признаёт север. Свидетели были. моргенгабе-утренний дар она взяла сама. Ложе разделено. Если дитя в её чреве — оно законное. Не бастард.

Он повернулся к Отрику.

— И на это мы будем давить. Когда Амлайб усомнится в моих словах — а он усомнится — ты подтвердил бы, что перед Богом их союз не порочен.

Отрик слегка прищурился.

— Ты хочешь, чтобы я придал языческому браку вид законности?

— Я хочу, чтобы ты придал ему политическую силу, — спокойно ответил Свейн. — Если нужно — скажешь, что союз скреплён клятвой, признанной церковью. Что женщина, разделившая ложе с мужем и носящая его дитя, не может быть возвращена отцу без греха и позора. И что церковь против разрушения этого союза.

Отрик медленно провёл пальцами по агату.

— Амлайб — человек гордый.

— Именно, — кивнул Свейн. — И гордость — узда, если знать, за что тянуть. Скажем ему: забрать её — значит объявить ребёнка незаконным. Объявить дочь падшей. Объявить самого себя дедом бастарда.

Он наклонился ближе.

— Ни один лорд не согласится на это. Особенно перед своими людьми.

В глазах Отрика мелькнул одобрительный блеск.

— Ты мыслишь, как стратег, Свейн Вилобородый.

— Я мыслю, как король, — ответил тот спокойно. — Гэллоуэй нам нужен не в огне, а в союзе. И если путь к нему лежит через чрево одной женщины — так тому и быть.

Отрик склонил голову.

— Тогда я подготовлю слова для Амлайба. И для самой Мойры. Исповедь откроет её страхи. А страхи — лучший рычаг.

Свейн выпрямился.

— Помни, брат Отрик: мы не должны допустить, чтобы отец увёз её одну. Она остаётся женой Хокона. И дитя — его. Так будет сказано. Так будет услышано. На этом и положим предел речам.

В тени монастыря ветер прошёлся по камню, словно холодное дыхание судьбы.

И чётки снова тихо щёлкнули — как отсчёт до встречи в Гэллоуэе.

Глава 10. Гэллоуэй. Замок Мак Гилле-Бригте

— Пред нашими очами уже второй бездыханный, милорд.

Амлайб не отрывал взора от застывшего лика мертвеца.

— Да, мой верный Юэн. Это второй мёртвый… — ответил он тихо. — Значит, мы идём по верному следу.

Юэн помрачнел, силясь разгадать думу господина:

— Верный след, милорд? В крови и прахе?

— Тот, чья душа объята страхом разоблачения, спешит замести за собою тропы, — отозвался Амлайб. — И если человек решился на смертоубийство дважды за столь малый срок — значит, мы уже у самого порога истины.

Амлайб замер, пристально вглядываясь в рану. Его пальцы едва коснулись краёв надреза, и в глазах блеснуло понимание, от которого Юэну стало не по себе.

— Вглядись пристальнее, Юэн, — голос Амлайба зазвучал вкрадчиво, точно шелест сухой листвы. — Удар нанесён не сверху вниз, как рубит в пылу сечи могучий воин, и не наотмашь, как бьёт в лесной тени грубый разбойник.

Он осторожно повернул голову мертвеца, обнажая страшную метку на бледной коже.

— Сталь вошла в шею под острым углом, снизу вверх, точно змеиное жало, проскользнувшее в самое средоточие жизни. Это рука того, кто ростом много ниже этого детища конюшни, но чья коварная воля твёрже и беспощаднее закалённой стали. Смерть пришла к нему легко, почти бережно, не оставив нападавшему ни единого пятна на одеждах.

Амлайб выпрямился, и в его глазах отразилось холодное небо Гэллоуэя.

— Только тот, кто привык к тишине покоев, а не к грому битвы, наносит раны с таким леденящим изяществом. Пойдём, Юэн. Истина скрыта там, где шёлк шуршит тише молитвы, а за кротким взглядом прячется остриё кинжала. Хотя, смотри… что это там?

Он поднял с земли клочок алого шёлка, зацепившийся за костяной скребок. Ткань была столь тонкой и нежной, что казалась лепестком заморского цветка, чуждого суровым ветрам Гэллоуэя.

— Тонкая работа, — вкрадчиво произнес Амлайб, поднося лоскут к лицу.

— От него исходит не только запах крови и лошадиного пота. Чуешь? Едва уловимый дух сладкой мирры и розовой воды.

Юэн нахмурился, вглядываясь в изящную нить.

— Господский шёлк, милорд? Но конюх... зачем ему хвататься за одежду вельможи?

— Он не просто хватался, Юэн. Он молил о пощаде того, чьего появления в стойлах никак не ждал в этот предрассветный час. Тот, кто нанёс этот удар, не обладает силой кузнеца, но владеет коварством тени. Этот разрез — изящный, почти неуловимый — не оставляет брызг на подоле. Убийца ушёл отсюда так же чисто, как и вошёл, оставив лишь этот кровавый лоскут как свидетельство своей минутной неосторожности.

Амлайб аккуратно спрятал шёлк в складки своего кошеля.

— В Гэллоуэй много шёлка и ещё больше тайн. Но лишь одна из них пахнет смертью и редкими благовониями. Идём. Нам нужно увидеть, кто из обитателей замка сегодня кутается в плащ плотнее обычного, скрывая прореху на дорогом наряде.

Июльский вечер опускался на земли Мак Гилле-Бригте медленно и тяжело, будто сама природа не желала касаться того, что случилось у подножия холма.

Замок, возвышающийся на каменном уступе над серыми водами залива, был освещён косыми лучами заходящего солнца. Башни его казались кроваво-рыжими, а тени — слишком длинными, словно