Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Гуго усмехнулся едва приметно, и в этой скупой улыбке опытного воина промелькнула тень печали от расставания с другом.

— Тогда пусть сам Господь станет вашим попутным ветром, — промолвил он, осеняя побратима крестным знамением.

В этот миг на дубовых сходнях корабля возникла Мойра. Бледное золото октябрьского солнца мягко коснулось её лика, но в глубине глаз всё ещё таилась неуютная тревога долгих, исполненных лишений лун. Эдвард шагнул ей навстречу, и доски палубы отозвались глухим стоном под его тяжёлой поступью.

— Путь наш не будет устлан шёлком, — тихо произнёс он, ловя её ладонь. — Но под крепкими сводами Стаффорда ты обретешь покой и защиту. А оттуда, под надёжной рукой твоего отца, уже направитесь в родные пределы.

Она безмолвно кивнула, но во взоре её застыл невысказанный вопрос:

— А ты? Что станется с тобой, Эдвард?

— Моя тропа ведёт в Пенрит, — в голосе его прорезался рокот надвигающейся бури. — Я разобью кольцо осады, вырву Мэри и сына из когтей беды. И… — он на миг замер, вглядываясь в седую даль горизонта, где небо сливалось с бездной. — Не «если», Мойра, но когда тебе потребуется мощь моего меча или верность моего дома… только позови. Я приду, даже если само море встанет на моём пути.

Прощание побратимов и тихие слова надежды, которыми обменивались Эдвард и Мойра, были столь искренни, что друзья не заметили притаившейся поблизости угрозы. Возле бочек и снастей, в густой тени причальных столбов, замерли несколько корабельных. Они не занимались делом, а алчно ловили каждое слово, что слетало с губ прощающихся, точно стервятники, выжидающие свою долю. Их лица, скрытые капюшонами из грубой шерсти, оставались бесстрастными, но уши были остры, как кинжалы.

Наконец, последние обеты были произнесены. Эдвард и Мойра поднялись по крутым сходням на борт, и нефа, вздрогнув всем своим грузным телом, приготовилась к отплытию.

На исходе часа, когда отлив уже начал властно тянуть тяжёлый киль «Морского волка» в открытую хлябь, а корабельные готовились отдать концы и гребцы заняли свои места, на палубу в последний миг бесшумными тенями заскочили трое.

Они заняли места тех несчастных, чья жизнь оборвалась в бесчестной кабацкой резне, но в их движениях не было и следа небрежности или хмельной расслабленности. То были тени Хокона — люди, чьи души были выжжены ледяным дыханием севера, а помыслы черны и тягучи, как смола в пазах корабельной обшивки.

Они не смотрели на берег с тоской и не поминали святых перед долгим путем. В их тяжёлых взглядах, обращённых на спину Эдварда, читался лишь холодный расчёт хищников, проникших в самое сердце доверившейся им крепости. Они не пели фризских песен и не молились. Эти новобранцы влились в экипаж, точно капля яда в кубок вина, незаметно и смертоносно. Пока нефа тяжело переваливалась через прибрежные валы, тени Хокона затаились в трюмах, среди храпа коней и лязга стали, выжидая мига, когда морская соль и морской туман станут их верными союзниками в грядущих делах.

Колокол в порту ударил к отплытию.

Нефа медленно отошла от причала. Монтрёй остался позади, его серые стены растворялись в утренней дымке.

Впереди лежал Дувр — белые скалы Англии, затем дороги Мерсии, замок в Стаффорде, и дальше — суровые земли Гэллоуэя и Камбрии. У каждого из путников была своя тропа, и лишь незримая пряха-судьба неустанно ткала единый ковёр, переплетая их жизни разными нитями.

Октябрь всё ещё дарил обманчивое тепло, но в самом дыхании осени уже сквозило беспокойство. Воздух сделался прозрачен и остр, предвещая неизбежное. И каждый на борту «Морского волка» чувствовал: это мирное, пронзительно-синее небо — лишь краткий миг затишья перед великой бурей, что уже наливается свинцом и яростью на далеком севере.

Замок Мак Гилле-Бригте.

Амлайб Мак Гилле-Бригте коленопреклонённо замер в полумраке замковой капеллы, где запах ладана смешался с сырым дыханием морского прилива. Пламя свечей трепетало, бросая неверные блики на суровый лик распятия, и в такт этому дрожанию губы мормэра беззвучно шептали молитву о здравии той, чьё имя он боялся произносить вслух, дабы не спугнуть призрачную надежду.

Тишину святилища нарушил не звон колокола, а едва слышный шелест шагов по каменным плитам. Тень отделилась от колонны и замерла за спиной владыки Гэллоуэя.

— Милорд, — раздался вкрадчивый шёпот тайного гонца, пропахшего дорожной пылью и солью Дувра. — Провидение услышало ваши стенания прежде, чем догорела эта свеча.

Амлайб не обернулся, но плечи его, облечённые в тяжёлый бархат, вздрогнули. Из рук вестника на холодный мрамор упал свиток, скреплённый печатью, в которой мормэр узнал герб лорда Пенрита. С лихорадочной поспешностью, не подобающей его сану, он сломал воск.

Глаза его жадно пили строки, написанные твёрдой рукой лорда Эдварда Корвида. С каждым словом морщины на челе старца разглаживались, точно бушующее море, усмиренное божьим глаголом:

«Мормэру Амлайбу Мак Гилле-Бригте, владыке Гэллоуэя

Милорд,

Пишет вам Эдвард Корвид, верный зять элдормена Этельвирда Мерсийского.

Принимая на себя смелость нарушить ваше уединение, я спешу прежде всего поднести вашему сердцу тот бальзам, в коем оно, без сомнения, нуждалось долгие луны: ваша дочь, сиятельная леди Мойра, жива, здрава и пребывает ныне под сенью самой надёжной защиты. Волею Провидения, коему угодно было смилостивиться над нами, и благодаря доблести верных клинков, она благополучно миновала коварные бездны и коснулась стопами белых скал Дувра.

В сей час наш кортеж держит путь к дубовым вратам замка элдормена Этельвирда в Стаффорде. Там, в чертогах моего тестя, леди Мойра пребудет в совершенном покое и безопасности, окружённая заботой, коей достойны её имя, вплоть до того мгновения, когда ваша отцовская рука вновь коснется её плеча.

Сознавая священное и неоспоримое право родителя узреть свое чадо, я почтительно молю вас, милорд, не медля ни часа, направить коней к Стаффорду. Ибо в нынешние лукавые времена лишь безопасные стены старой крепости могут стать достойным подмостком для вашего воссоединения.

Век наш суров и полон коварства; посему я полагаю благоразумным соединить вашу вековую мудрость с мощью наших общих союзников прежде, нежели слепой рок или чья-то злая воля принудят нас к поспешным деяниям. Ваше прибытие станет не только исцелением для души леди Мойры, но и неколебимой опорой для чести наших домов.

Да хранит вас Господь в добром здравии и да укрепит он подковы ваших коней на каменистых тропах.

С глубочайшим почтением и преданностью,

Эдвард Корвид, лорд Пенрита.

Да запечатлеет сии строки сияние истины.

Писано в Дувре, двенадцатого дня октября, в год девятьсот восемьдесят