Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Эдвард Корвид почувствовал, как по спине пробежал холодок: Отрик не просто гасил пожар, он расставлял капканы, превращая замок в клетку, где каждое слово могло стать смертным приговором.

Когда последний каравай был преломлён, а тяжёлые кубки с элем опустели, над залом воцарилась тишина, какую знают лишь стены соборов. Брат Отрик, чьё чёрное одеяние казалось глубокой тенью среди пёстрых мехов и блеска стали, медленно поднял глаза от стола. Наступил час дознания.

Сначала перед крестом и пергаментом склонил голову конунг Свейн, чья гордость была смирена святостью места. Следом свою правду поведал мормэр Амлайб, чьё слово в Гэллоуэе ценилось дороже золота. И наконец, один за другим, свидетельствовали шесть ярлов Дании — суровые мужи, чьи мечи покоряли моря. Каждое слово ложилось на весы божьего правосудия, сплетая воедино обрывки клятв, сражений и древних прав.

Когда же голоса мужчин затихли, брат Отрик замер напротив Мойры. Его взгляд, острый и холодный, точно наконечник стрелы, впился в лицо девушки, не оставляя места для маневра.

— Скажи мне, дева, — голос Отрика прозвучал тихо, но в тишине комнаты он разнесся подобно удару бича, — разделил ли с тобой ярл Хокон своё ложе в те ночи, что ты провела в его владениях?

Мойра побледнела, её дыхание перехватило, а слова застряли в горле. Она замешкалась, судорожно сжимая пальцы.

— Да или нет, дева? — не давая ей опомниться, вновь вопросил преподобный, и в его интонации прорезалась властная суровость судьи.

— Да, преподобный отец, но… — выдохнула она, пытаясь внести ясность и добавить слово в свою защиту.

— Я услышал тебя, дева, — Отрик мягко, почти ласково перебил её, обволакивая ответ своим вкрадчивым красноречием, не позволяя правде сорваться с губ.

Он сделал шаг ближе, и тень его сутаны накрыла Мойру, словно крыло ворона. Паутина, которую он плёл, становилась всё теснее.

— А с тобой ли ещё тот кинжал, — продолжал он, и в его глазах блеснул опасный интерес, — что ты взяла себе после того, как ложе было разделено? Тот самый клинок, чью рукоять украшают слёзы Фрейи? Покажи нам его, Мойра.

Дрожащими руками девушка извлекла из складок плаща изящное оружие. Золото и янтарь рукояти тускло мерцали в полумраке.

— Вот он, — прошептала она, протягивая кинжал Отрику.

Кинжал, что Мойра медленно извлекла из складок своего дорожного плаща, казался чужеродным и грозным в полумраке замковых стен. Это было изысканное творение заморских мастеров, где сталь, серебро и злато сплелись в смертельном союзе.

Его рукоять, выточенная из чёрного агата, была оплетена тончайшей золотой нитью, напоминающей чешую змеи. Но истинным сокровищем были «слёзы Фрейи» — крупные капли чистейшего янтарного меда, вкрапленные в навершие. В слабом свете свечей они вспыхивали глубоким, тревожным огнём, словно в них застыло само закатное солнце Севера.

Узкое, хищное лезвие было выковано из многослойной стали, по которой бежали морозные узоры, подобные дыму на зеркале льда. У основания клинка, в самом перекрестье гарды, сиял одинокий рубин в серебряной оправе, багровый и тяжёлый, точно запёкшаяся капля крови, не успевшая остыть и делавший этот кинжал поистине бесценным.

Чёрный Ворон принял сталь, и его пальцы с почти любовной осторожностью коснулись холодного лезвия. На его губах заиграла едва заметная, торжествующая улыбка.

Кинжал Хокона вспыхнул в круге огня: «слёзы Фрейи» на рукояти засияли медовым блеском, а багровый рубин в перекрестье запульсировал, точно живое сердце.

— Взгляните на сие сокровище, милорды, — голос Отрика был мягок, как шёлк, и столь же опасен. — Перед нами не просто сталь, но залог, оставленный в тишине ложа.

Он обвёл присутствующих пронзительным взором, задержавшись на побледневшем лице Амлайба.

— Скажите мне, почтенные мужи: станет ли пленница хранить у самого сердца столь ценный дар своего мучителя? Станет ли она беречь кинжал, украшенный янтарными слезами, если бы он не был символом добровольного союза и разделённого пламени? Ложе было разделено, и этот клинок, этот утренний дар — безмолвный свидетель того, что принуждение здесь уступило место… согласию.

Слова Чёрного Ворона упали в тишину зала, точно капли яда в кубок. Хокон победно выпрямился, его глаза сверкнули торжеством хищника, почуявшего близость добычи. Амлайб же, глядя на кинжал своей дочери в руках священника, почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться, подточенный этой искусной ложью.

— У меня пока всё, — произнес он, пряча кинжал в широком рукаве. — Остальное — в тишине исповедальни, где лишь Бог будет нам судьей. Идем за мною, дева…

Он развернулся, и Мойра, чувствуя, как кольцо ловушки сжимается вокруг её судьбы, покорно последовала за чёрной фигурой в глубь тёмных коридоров Стаффорда.

В исповедальне царил удушливый полумрак, прорезанный лишь тонким лучом света, падающим из узкого оконца. Брат Отрик восседал за резной решеткой, его лицо скрывала глубокая тень, а голос лился мягко, точно обволакивающий елей.

—... Сын небесный зрит твоё сердце, дева, — продолжал он исповедовать, и слова его поплыли в тишине, подобно ладану. — Откройся Ему, ибо нет греха, что не омыла бы истинная скорбь. Скажи пред ликом Всевышнего: был ли иной муж, чьё дыхание ты делила, кроме ярла Хокона?

Мойра, коленопреклоненная на холодном камне, чувствовала, как дрожь сотрясает её плечи. В паре шагов от неё, за тяжёлой шпалерой в тайной нише, затаил дыхание Свейн Вилобородый. Он жадно ловил каждое слово, и в его глазах вспыхивал огонь триумфа.

— Нет, отец… — прошептала Мойра, и голос её надломился. — Только Хокон обладал мною в те долгие дни плена и это длилось меньше дня.

— И дитя, что ты носишь под сердцем, — Отрик подался вперёд, и его глаза за решёткой хищно сверкнули, — взошло ли оно от семени ярла? Был ли кто-то ещё, кто коснулся твоего ложа?

— Только один мужчина… и это Хокон, — ответила она, и эти слова, произнесённые в тишине святилища, прозвучали как окончательный приговор.

За стеной Свейн едва сдержал победный возглас. Теперь нити судьбы сплелись в идеальный узел: кровь Гэллоуэя и Дании соединилась, и закон он заставил быть на его стороне.

— Я отпускаю тебе грехи твои, дочь моя, — торжественно произнес Отрик, и рука его в чёрном рукаве совершила крестное знамение. — Ибо ведай: нет на тебе греха прелюбодеяния. Хокон — муж твой перед небом и людьми, и тому есть незыблемые свидетельства, кои я явлю в срок.

— Но я не могу… отче! — Мойра вскинула голову, в её глазах плеснулось отчаяние. — Я не могу звать его мужем! Сердце моё противится и хладно к нему, как камни этих стен!

Священник резко прервал её, и в его голосе больше не было елея — лишь ледяная сталь церковного владычества.

— Послушание