Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Они — или она — что-то бормотали. Слова текли ровно, негромко, без участия, как вода в трубах. Латынь, кажется. Значит, медики. Или ангелы с дипломами.

— Cha do mharbh mi e… — донеслось сквозь ватную тишину. — Tha e beò… — вторил другой голос, ниже, усталый.

Вот оно что, — понял я, — Жив, значит. Пока ещё жив.

Забавно, подумал я, у меня нож в животе, а болит голова, он как перегретый мотор, и кто-то внутри неё лениво постукивал гаечным ключом по своду черепа. Не зло, не торопясь — просто проверял прочность конструкции.

Я хотел сказать, что я всё слышу. Что меня зовут Анатолий и у меня, между прочим, были планы на эту неделю. Но язык лежал тяжёлым и бесполезным куском материи. Он не подчинялся. Он вообще не знал, что от него чего-то хотят.

Свет над головой дрогнул, как далёкая звезда в атмосфере. Силуэты склонились ближе. Их стало трое? — или я просто терял счёт. Голоса переплетались, становились громче, настойчивее. Гортанные… не совсем понятные… В этом было что-то почти непредсказуемое, как если бы надо мной совершали странный, сугубо научный эксперимент.

— Не уходите, — хотел я сказать. Но, кажется, только подумал.

И вдруг тьма снова накатила — не стремительно, не злобно, а почти заботливо, как тяжёлое одеяло в холодной палате.

И уже проваливаясь, я вдруг с неожиданной ясностью понял: самое страшное — не нож, не кровь, не даже эта боль в голове. Самое страшное — не знать, где я и что происходит…

Выплывал я из темноты рывками, как неисправный батискаф — то вверх, к мутному свету, то снова вниз, в мягкую, вязкую глубину. И с каждым разом понимал всё меньше.

Где я? Кто эти люди? И, главное, почему никто не считает нужным объяснить это Анатолию Хоконову — человеку, между прочим, с образованием и умеренными, но устойчивыми принципами?

Меня поили горькой бурдой. Не лекарством — именно бурдой. Вкус у неё был премерзкий, но после неё мысли аккуратно складывались в стопку и гасли, как свет в казарме после отбоя. Я засыпал.

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывал из мутной, ледяной глубины. Первое, что я сделал — коснулся головы. Пальцы нащупали не стерильную марлю госпиталя, а какую-то грубую, чужую материю. Повязка была тугой, стягивающей виски, но в ней чувствовалась неумелость. Так перевязывают в спешке, на грязном заднем сиденье или в подвале, когда находят случайного «потерпевшего» и не знают, доживет ли он до утра.

Рука скользнула ниже, к животу — и замерла. Пустота. Ни рваных краев раны, ни операционного шрама, даже мой законный «пивной животик», годами взлелеянный на скромных радостях жизни, бесследно испарился. Вместо него под пальцами перекатывались тугие, чужие мышцы. Живот был плоским, жёстким и пугающе собранным.

Это было не моё тело. Или, по крайней мере, не то тело, в котором я привык засыпать.

Так. Ситуация из «скверной» стремительно превращалась в «невозможную».

Я обследовал новое тело методично, сантиметр за сантиметром. Исчезла привычная тяжесть, кожа стала упругой, как натянутый барабан.

— Допустим, — шепнул я пустоте. — Но рука-то чья?

Чужая рука лежала поверх грубого полотна. Мускулистая, покрытая густым загаром. По предплечью вился сложный, почти архитектурный орнамент — геометрия, стилизованная под старинные схемы. Я всмотрелся, и рука тут же отозвалась, налившись силой. Сухожилия проступили чётко, без тени возрастной дряблости. В этой ладони жила сила, о которой мой «прежний» я мог только мечтать.

«Дурдом», — поставил я диагноз. Но в глубине души знал: наркоз не даёт такой кристальной чёткости. В глюках нет системы. А тут всё было пугающе последовательно: тугая повязка, идеальный пресс и эта странная, гортанная латынь в голове.

Я обвёл взглядом помещение. Нет, это не палата. Каменные стены, серые и холодные, тяжёлые шкуры на полу, пахнущий дымом камин и узкое, как бойница, оконце. Такое я видел разве что на экскурсии в соборе Василия Блаженного…

В тишине что-то едва слышно щёлкнуло. Я повернул голову — непривычно легко, без того противного хруста в шее, который преследовал меня последние годы.

Дверь открылась беззвучно, впуская полосу тусклого света. Вошла пожилая женщина, будто сошедшая с экрана фильма про рыцарей… чёрт, вечно забываю названия. В руках она бережно несла тяжёлую кружку.

— Очнулся ярл, — произнесла она. Голос был скрипучим, а язык — странным, гортанным, совершенно чужим. Но я, ко всеобщему безумию, каждое слово понял как родное. — Вот, попей. Надо выпить всё, до самого дна.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что я никакой не «Ярик», а Анатолий, чтоб позвонили на мою работу… но язык не послушался. Сознание мигнуло и погасло, погружая в глубокий, спасительный сон. Сколько я проспал, я не знаю.

Туман в голове наконец рассеялся, оставив после себя звенящую пустоту. Боль, терзавшая виски, утихла. Я попытался пошевелиться, чтобы подняться, но в этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги. Скрипнула петля, в комнату ворвался поток холодного воздуха, и я поспешно сомкнул веки, проваливаясь в спасительное притворство. Нужно было выиграть время, чтобы осознать, где я и в какую ловушку угодил.

— Дышит ровно. Жар ушёл, и бред прекратился, — прозвучал надтреснутый голос старой женщины.

— Слава Господу... — отозвался другой голос, девичий, нежный и чистый, словно журчание лесного ручья. — Значит, я не убийца. Но Свейн... он что-то подозревает. Он смотрит на меня так, будто знает правду.

— Ягодка моя, ты и так перенесла слишком много, — в голосе пожилой женщины послышалась злая сталь. — Будь моя воля, я бы оскопила его за то, что он с тобой сотворил... Но теперь-то что толку? Теперь он твой муж, а ты носишь под сердцем его дитя.

Наступила тишина, прерываемая лишь моим сдержанным дыханием.

— Ребёнок, которого я жду, будет любим, — твёрдо ответила девушка. — И не нужно больше об этом, прошу тебя. Ярл Хокон — человек жестокий и скорый на расправу. Я не знаю, что ждёт нас завтра…

Дверь вновь распахнулась, и гулкий мужской бас оборвал их разговор:

— Леди Мойра, отец требует вас к себе. Я должен немедленно сопроводить вас.

Шорох тяжёлых юбок и удаляющиеся шаги возвестили о том, что я снова остался один. Но теперь тишина давила на меня сильнее любой боли.

«Серьезно? Леди?» — эта мысль эхом отозвалась в моём сознании, и в тот же миг плотину прорвало. Перед глазами закружился безумный калейдоскоп образов, словно кто-то включил старый проектор с обрывками киноленты. Моя прошлая жизнь и судьба какого-то чужого, пугающего человека сплелись в один узел.

Это было