Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

class="p1">Он был вторым сыном от первой жены, тем, кому не прочили трона и не шептали на ухо сладких посулов. Его не гладили по голове в знак особого расположения, и корона казалась ему далёкой звездой, недоступной для второго. Но судьба, подчас коварная, благоволит не любимчикам, а дерзким.

Свейн не ждал даров от богов или людей — он брал их сам, окровавленными руками. Он одолел силою своего отца, обошёл притязания старшего брата, названного в честь их великого отца Харальдом. Он прошёл сквозь ледяное сито недоверия, заговоров и грызущих сомнений, чтобы стать тем, кем не имел права быть. Конунгом.

Его амбиции не знали границ и простирались далеко за солёные фьорды Дании. Он взирал на Гэллоуэй не как на землю союзника или тестя, но как на будущий оплот своего величия. Покорить эти туманные скалы изнутри — через брачные узы, через кровь будущего наследника, через букву закона — было куда мудрее и надежнее, чем заваливать их трупами своих воинов.

И вот теперь этот горячий, неразумный братец, чьё чрево всегда было полнее разума, лежит на грани жизни и смерти. Вместо того чтобы стать надёжным мостом к господству, он едва не превратился в искру для большой войны.

Свейн замер у окна, вглядываясь в серые дали. Он не чувствовал жалости к брату, лишь холодную досаду игрока, чья главная фигура оказалась надломленной в самый решающий миг партии.

Если Хокон умрёт — Гэллоуэй вспыхнет. Если выживет — его план сработает.

Конунг медленно сжал руки за спиной. Он не привык зависеть от чужой глупости.

Брата Отрика провели в покои конунга без промедления. Он вошёл бесшумно, словно не ступал по камню, а скользил по самой тени. Чёрная ряса спадала строгими, застывшими складками, а лицо дышало безмятежностью, какую дарует лишь глубокая вера или бездонное коварство. Лишь глаза его — внимательные, тёмные — жили собственной, лихорадочной жизнью.

Свейн стоял у окна, вглядываясь в серые туманы Мерсии.

— Ты слышал? — бросил он, не оборачиваясь.

— В стенах крепости мало что остаётся тайной для того, кто умеет слушать шёпот камней, — мягко отозвался Отрик.

Свейн резко развернулся, и полы его богатого кафтана взметнулись, точно крылья хищной птицы.

— Твой благочестивый замысел, монах, едва не обернулся кровью моего брата!

— Едва, — тихо, почти неощутимо уточнил Отрик, и эта поправка повисла в воздухе тяжёлым свинцом.

Наступила пауза, густая и тревожная, в которой слышалось лишь потрескивание свечей.

— Он жив, — продолжил Свейн, и голос его вибрировал от сдерживаемой ярости. — Но жизнь его на грани. Если Хокон испустит дух, Гэллоуэй получит законный повод расторгнуть наш договор, едва просох пергамент.

Отрик медленно, мерно перебрал костяные чётки.

— Если умрёт — да, узы падут. Но если Хокон выживет — он отправится в Гэллоуэй. Как законный супруг. И под моим неусыпным надзором.

Взгляд конунга стал холодным и пронзительным, как зимнее море.

— Никаких «умрёт»... — отрезал он. — Мы не дадим этому свершиться. Не сейчас, когда мой замысел так близок к исполнению.

Отрик подошёл к тяжёлой дубовой двери. В этот миг он походил не на смиренного инока, а на старого ворона, что замер над полем грядущей битвы, предвкушая обильную жатву.

— Пора нам навестить его и узреть истину своими очами, — произнёс он, оборачиваясь. — Ты со мной, конунг?

В тишине каменных стен, казалось, со звоном натянулась новая, ещё более тонкая нить незримой паутины, связывающая жизни и троны.

Мойра.

Я вернулась в покои тихо, почти бесшумно, точно сама обратилась в ускользающую утреннюю тень.

В комнате царил полумрак. Окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало холодный свет октября, и углы комнаты тонули в густой мгле. На ложе, не приходя в сознание, лежал мой муж.

Муж.

Это слово до сих пор резало слух, как скрежет железа о камень.

Я сделала шаг ближе. Лицо его в бледном сиянии утра казалось высеченным из известняка; под закрытыми веками залегли глубокие тени, а в месте у виска, на тряпице, зловеще темнело пятно запёкшейся крови. Я осторожно поправила подушку, боясь случайным касанием разбередить рану, нанесённую моей же рукой.

В этот миг он медленно раскрыл глаза. Взгляд его не был затуманен, в нём уже проступил острый блеск осознания. Он тяжело простонал, и этот звук сухим эхом отозвался под балками потолка.

— Пить… — выдохнул он.

Я вздрогнула. В груди на мгновение вскипела буря: страх, ледяная память о ночном безумии, свист кожаной плети и глухой удар, сваливший его с ног. Но руки мои, хоть и дрожали мелкой дрожью, верно поднесли кружку к его запёкшимся губам. Вода не пролилась.

Он жадно сделал несколько глотков, а затем посмотрел на меня пристальнее. В его зрачках я прочла то, чего никак не ждала встретить. Память.

— Я всё помню… — прохрипел он, и голос его, надтреснутый и слабый, заставил меня оцепенеть. — Но не бойся. Я не выдам тебя…

Эти слова, произнесённые почти шёпотом, ударили меня сильнее любого яростного крика. Я замерла, не в силах отвести взора. Что двигало им в этот миг? Непомерная гордость воина, не желавшего признать, что пал от руки женщины? Благодарность за то, что я не оставила его умирать на полу? Или он придумал для меня новые испытания?

Ответа не было. Прошедшая ночь оставила нас двоих скованными этой новой, страшной тайной.

Вдруг дверь с силой распахнулась, впуская в покой резкий сквозняк и тяжёлую поступь власти. Я обернулась, чувствуя, как сердце замерло в ледяном предчувствии.

В покои вошёл Свейн — высокий, статный, принесший с собой холод северного ветра. За ним, почти бесшумно, точно чёрная тень, скользнул брат Отрик. И если конунг смотрел прямо, оценивающе, стремясь пронзить взглядом саму плоть, то очи Отрика были иными — внимательными, бездонно-тёмными, словно ищущими в моей душе малейшую трещину, в которую можно просунуть жало допроса.

Я выпрямилась, чувствуя, как под пальцами всё ещё холодеет край кружки. Сумрак отступил перед безжалостным светом утра, и я поняла что обязана выдержать, не дрогнув ни единым мускулом лица, так же, как выдержала ужас минувшей ночи.

Свейн подошел к ложу, его тяжёлый плащ зашуршал по шкурам. Он перевел взгляд с бледного лица брата на меня, и в этом молчании весы нашей судьбы качнулись.

— Очнулся? — голос конунга прозвучал сухо, без тени братской нежности. — Мы слышали, ярл провёл бурную ночь и встретил рассвет не в самом добром здравии.

— Он пришёл в себя, — произнесла я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, точно натянутая струна, которая не смеет дрогнуть.

Свейн уже замер у ложа. Он наклонился