Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Элли.

Внутри меня всё клокотало от бессильной ярости. Мне хотелось рвать и метать, рвать и метать, крушить этот опостылевший покой, лишь бы заглушить весть, разлетевшуюся по замку. Эта тупая корова, моя дражайшая кузина, всё-таки выплыла из небытия. Жива. И возвращается под отчий кров не одна, а ещё с мужем — этим северным варваром, о чьей звериной стати уже вовсю судачит челядь в переходах.

Но одно я всё же сумела вырвать у судьбы. Она не стала женою Ангуса. Моего Ангуса.

В памяти, точно яркая вспышка, возник его лик: белокурый, точёный, словно изваянный из чистейшего мрамора. Когда два года назад его отец, могучий Эрк из Стратерна, прибыл к дядюшке Амлайбу для тайных советов, с ним явился и наследник. Ангус. Боже, он был ослепителен.

Высокий, с очами цвета весеннего неба и улыбкой, от которой сладко замирало сердце. А эта дуреха Мойра… она даже не осознала, какое сокровище предстало пред ней. Она смотрела сквозь него, погружённая в свою учёбу.

Но он заметил меня. О, он не мог не заметить!

Я уже вошла в ту пору, когда расцветает женская сила, и я в совершенстве знала, как ронять взгляд, как вкрадчиво молвить и как склонять голову, являя белизну шеи. Он шептал мне слова, каких я прежде не слышала — сладкие яды, нежные клятвы, от которых кружилась голова и почва уходила из-под ног. Он обнимал меня с такой яростной страстью, будто во всем подлунном мире существовали лишь мы двое, украдкой воровавшие мгновения у вечности.

А потом — под сенью старой яблони, где трава была ласковой и хмельной от летнего зноя…

Нет. Он не брал силой.

Я сама принесла ему свою невинность, как приносят дары на алтарь.

То была сладкая, восхитительная связь, краткая, как вздох южного ветра.

И когда я ощутила, что внутри меня теплится новая жизнь, его дитя, я познала истинное блаженство. Мне чудилось, будто сама судьба, устав от суровости, наконец склонилась к моим стопам. Я летела к нему, задыхаясь от восторга, готовая открыть нашу общую тайну.

А он… Он рассмеялся. Громко. Ледяным, режущим слух смехом.

Он бросил мне в лицо слова, что по сей день жгут калёным железом: на шлюховатых дочерях бастардов, охочих до чужой ласки, венец не надевают. Его законной супругой, хозяйкой его земель и сердца, станет леди Мойра.

И, словно я была случайной девкой из портового кабака, а не той, что вверила ему свою честь, он швырнул мне серебряную монету — «в уплату за услуги».

Мне. Элли.

Я до сих пор слышу в ушах тот звон — сухой, надменный лязг серебра о камни. В тот миг во мне умерла наивная девочка и родилась чёрная вдова собственной любви.

И тогда, не помня себя от стужи в груди, я пошла к бэн-лиис. К Эринейе. К той самой жуткой старухе, чьё имя честные люди произносили лишь шёпотом, поспешно крестясь. Её хижина притаилась на краю гиблого болота, пропитанная запахами едкого дыма, вяленых трав и могильного тлена. Очи Эринейи, затянутые мутной пеленой, видели куда больше, чем дозволено смертным.

Она выслушала мою исповедь молча. В её молчании не было ни капли осуждения, ни крохи сочувствия. Лишь слова, острые, как серп:

— Хочешь предать забвению — заплатишь навсегда.

И я заплатила. Без раздумий. Без содрогания.

Старуха подала мне отвар — густой, иссиня-чёрный, горчащий на языке самой смертью. Я осушила кубок, не дрогнув ни единой чертой лица, полагая в безумии своём, что смываю позор. Той ночью я корчилась в муках на соломенной подстилке, до крови кусая край одеяла, дабы не огласить лес истошным криком. Казалось, из чрева моего вырывают не только плод греха, но и саму искру жизни.

А когда рассветная мгла коснулась порога, Эринейя произнесла свой приговор, спокойный и беспощадный:

— Детей тебе более не носить. Никогда.

Это слово ударило наотмашь, сокрушительнее, чем ледяной смех Ангуса.

Никогда.

С той проклятой ночи в моей душе воцарилась зияющая пустота. И в этой пустоте, точно сорняк на погосте, взошла и окрепла ненависть. К нему — за его низость. К себе — за погубленное нутро. Но пуще всего — к ней. К этой никчёмной кузине Мойре, которой всё подносится на золотом блюде: и высокое имя, и незапятнанная честь, и богатый удел, и лучшие женихи.

Мойра получит всё, не приложив усилий. Я же потеряла всё, пытаясь обрести хоть кроху любви.

Я ждала, затаив дыхание, как хищник в высокой траве, и вот — мой час пробил.

Однажды, когда я шла по аллеи замка, до меня долетел рокот разгневанных голосов из окна кабинета: дядя Амлайб, верный своей костной гордости, наотрез отказал данам. Он захлопнул перед ними двери, не желая делить власть и отдавать сокровище Гэллоуэя в чужие руки. Старик полагал, что его «нет» станет точкой в этой истории.

Но он забыл, что в тени его величия выросла я.

И тогда я сама явилась к ним. Без дрожи в коленях, без тени сомнения на лице. Я пришла к северянам, когда все были заняты предстоящим весельем. Я не просила — я предлагала свою помощь.

Я стала их глазами внутри замка, их верным проводником по тёмным переходам, о которых не ведали даже кастеляны. Я отворила им те засовы, что дядя считал неприступными. Пока он молился о чести рода, я вкладывала ключи от этой чести в мозолистые ладони варваров.

Они не бряцали доспехами и не врывались с обнажёнными мечами. Они пришли тихой поступью, через тех тёмных людей, что обучены не задавать лишних вопросов и ценить серебро выше клятв. Им нужен был путь внутрь, тайная тропа сквозь бдительность стражи — и я, не дрогнув, указала её.

Сперва это казалось лишь забавной игрой, маленькой, колючей местью за мои поруганные надежды. Пусть её напугают до смерти, думала я. Пусть увезут в свои туманные фьорды, пусть эта изнеженная леди познает на вкус, каково это — быть беззащитной щепкой в бушующем море. Я не гадала, что нити моей интриги сплетутся в столь кровавый узел.

Но в ту ночь, когда мою кузину выкрали из самого сердца замка, когда коридоры наполнились истошными криками и беспорядочной тревогой, я замерла у окна, вглядываясь в непроглядную темень. Ветер доносил отголоски чужой ярости, а я лишь плотнее куталась в шаль.

Я помогла им — не из любви к северным богам, а из