Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

— Как ты, брат? Что приключилось с тобой? Чья сталь нанесла тебе эту метку? — вопросы посыпались один за другим, словно удары боевого молота о наковальню.

Я затаила дыхание, и мне чудилось, будто бешеный стук моего сердца разносится по всей комнате, выдавая меня с головой. Хокон медленно, с видимым усилием повернул голову. Взгляд его был ясен и в нём уже разгоралось привычное северное упрямство.

— Я в порядке… затянется, — прохрипел он, и голос его был подобен скрежету гальки в прибое. — И не такие дыры зарастали… А кто ударил? Не помню… в глазах потемнело.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Он лгал. Лгал сознательно, возводя стену между собой и правдой. Свейн опасно сузил глаза, впиваясь в лицо раненого.

— Ты не помнишь, кто посмел поднять руку на ярла Дании в этих стенах?

— Не помню, пока не помню — повторил Хокон с надрывом. — Мне надобно… — Он умолк, собирая остатки сил, точно воин перед последним броском.

— Да, да, вещай, ярл, чего алчет твоя душа, — мягко вмешался брат Отрик. Голос его был елейным и спокойным, но взгляд оставался цепким, как когти ястреба.

— Мне надобно… — Хокон на мгновение погрузился в тяжёлую думу, а затем хрипло выдохнул: — Что есть в погребе этой крепости из самого крепкого пития?

— Дьявол! — взревел Свейн, и гнев его всколыхнул воздух. — Ты едва не отправился в чертоги Хель, а помышляешь лишь о пьянстве?!

— Не ори… и так череп раскалывается, — прошипел Хокон, болезненно морщась. — То не для нутра…

Я ответила, хотя и не поняла его умысел, прежде остальных мужей.

— Есть старая, крепкая медовуха, — произнесла я тихо, делая шаг вперед. — Подойдёт ли она?

Хокон коротко, почти незаметно кивнул.

— И ещё надобно холстины чистой… и если сыщется здесь знахарка… Пусть принесёт ромашку и подорожник… — Все молча посмотрели на Хокона — …ну, ресницы Бальдра и гроблад… и горячей воды.

Я заметила, как Отрик едва приметно вскинул бровь, уловив чуждые названия.

Свейн выпрямился, и его тяжёлый плащ зашуршал по полу.

— Я велю доставить всё необходимое, — бросил он сухо, не сводя подозрительного взора с брата.

— И зеркало… какое есть… — добавил Хокон, и в этой просьбе прозвучало нечто странное, почти пугающее.

Свейн замер, пристально вглядываясь в Хокона, словно пытался разглядеть в его глазах что-то непонятное.

Но главное — он не выдал меня.

Почему?

Этот вопрос жёг сильнее страха.

Я чувствовала взгляд Отрика — тяжёлый, изучающий. Словно он пытался распутать нить, которую мы с Хоконом только что связали молчанием и я поняла, что ложь моего мужа лишь начало новой, куда более опасной главы нашей общей судьбы.

Хокон.

Голос её... Господи, какой же у неё дивный голос. Словно ручей в лесной глуши.

Так. Стоп. Не о том ты сейчас помышляешь. Она тебе по годам едва ли не внучка... Или жена?

Чёрт. Если верить тому, что всплывает из глубин чужой памяти, мне теперь от силы двадцать пять. Крепкий, яростный и непроходимо дурной на голову северный ярл.

Я заставил веки разомкнуться.

Вот она. Стоит рядом. Милая, кругленькая... И… да она же глубоко беременная.

Когда я прохрипел просьбу о воде, в её глазах, точно зарница, полыхнул испуг. Тревога плеснула через край, исказив черты.

Чёрт. Ей же нельзя волноваться. Насколько я успел выудить из обрывков воспоминаний той мрази, чью тушку я теперь обживаю, ей и так досталось сполна.

Тело ноет, каждая жила натянута, а в виске пульсирует с такой силой, будто там засел бешеный кузнец и без устали лупит по наковальне.

А это ещё что за громила возвышается над кроватью? И крыса при нём…

А-а. Братец. Конунг, значит. Ну здравствуй, твоё величество. Сверлит взглядом, точно хочет дыру в черепе прожечь. А рядом этот — в чёрном. Глаза острые, как у ворона, и нутро от него холодом обдаёт. Неприятный тип, ох, неприятный.

Ладно. Главное — не выдать себя. Паниковать сейчас — верная смерть.

Так, надо о себе позаботиться, пока лихорадка не выжгла остатки рассудка. Попросил крепкого питья — на спирт рассчитывал, да только тут видать с этим туго. Медовуха... что ж, сойдёт и она, если удастся вычистить заразу.

Травки в памяти всплыли вовремя. Ресницы Бальдра... Гроблад... По-нашему — старая добрая ромашка да подорожник. Дед не зря учил, ох, не зря: лесной опыт и здесь, в каменном мешке, пригодился.

— Идите все на три... — едва не сорвалось с губ, но я прикусил язык.

Мне себя латать надо, а они выстроились около меня, точно стервятники, и ждут великих откровений. Свейн сверлит взглядом, Отрик ловит каждое движение век. А я вдруг осознал самое паршивое: если сейчас выплюну правду — её, эту девчонку с испуганными глазами, просто сожрут. Обвинят в покушении, разорвут на части.

Нет, подставлять её нельзя. У неё во чреве жизнь, а у меня в руках — чужая судьба, которую я теперь должен вытащить из этой ямы.

— А вот Мойру я попрошу остаться.

Тишина. Я смотрю на их лица. И понимаю — сказал это вслух.

Свейн прищурился, и в этом прищуре читалось: «С каких это пор ты, братец, предпочитаешь общество законной жены своим собратьям?» Ворон же замер, приподняв бровь, точно энтомолог, увидевший, как жук на булавке внезапно заговорил на латыни. А Мойра... бедняжка побледнела так, что стала белее своих полотняных повязок.

Отлично, Толян. Тонко сыграл. Теперь выкручивайся.

Если они сейчас почуют, что ярл Хокон внезапно обрел зачатки здравого смысла — пиши пропало. Нужно срочно возвращать амплуа «дурного северянина».

— Чего уставились? — прохрипел я, стараясь придать голосу привычную для этого тела капризную грубость. — Кровь глаза застит, а её руки мягче ваших мозолей. Свейн, иди... правь. И святошу своего забери, от него ладаном несёт, как от покойника.

Я натужно закашлялся, и в виске полыхнуло так, что искры посыпались.

— Мойра... — я выделил это имя, стараясь не выдать катившейся по спине холодной испарины. — Травы нужны. Горячая вода. И медовуха. Живо!

Свейн еще секунду буравил меня взглядом, взвешивая: то ли я действительно просто капризный раненый зверь, то ли в этой черепной коробке что-то сместилось не в ту сторону. Наконец он коротко кивнул Отрику, и они медленно, пятясь тенями, вышли за дверь.

Мы остались одни. Она стояла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрела на меня как на ожившую катастрофу.