Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Десятый век. Эпоха железа и крови. Время, когда небо застилал дым пожарищ, а единственным законом была сталь. И тот, чью память я сейчас невольно примерял на себя, был далёко не героем. Ярл, сын датского короля и младший брат нынешнего конунга... Он не знал слова «милосердие». Жестокий, беспринципный зверь, оставлявший после себя лишь пепел и вдов.

В памяти вспыхнули обрывки: свист топоров, крики детей, треск горящего дерева. А затем — она. Женщина, чей образ обжёг даже мою очерствевшую память. Глаза цвета васильков в утренней росе и волосы, отливающие рыжим золотом... Священник, торопливо бормочущий слова обряда. Сцепленные руки. Навязанный брак. Плеть… и внезапный, ослепляющий удар в висок, оборвавший всё.

«Так вот почему Свейн что-то подозревает», — пронеслось в голове. Мой предшественник — тот, кем я теперь походу являюсь — был редкостным мерзавцем. И если я сейчас просто открою глаза и скажу «Привет, я изменился», мне вряд ли поверят. Скорее, добьют, пока я не успел встать или отправят на костёр.

«Неужели эти ребята-кришнаиты были правы?» — мелькнуло в голове среди затихающего гула. Реинкарнация? Если так, то судьба подкинула мне самую паршивую роль из всех возможных. Я заперт в теле монстра, которого все вокруг — включая собственную жену — имеют полное право ненавидеть.

«Значит, не дурка...» — эта мысль принесла странное, почти болезненное облегчение. Для безумия всё вокруг было слишком осязаемым: спёртый запах комнаты, привкус крови во рту и холод, пробирающий до костей.

«Главное — не забыть, кто я на самом деле», — эта мысль стала моим якорем в океане чужой памяти.

Я — Анатолий Хоконов. Мне пятьдесят четыре. Я прожил честную, хоть и непростую жизнь в Сортавале, лечил зверей в своей клинике и надеялся на спокойную старость. До того самого проклятого дня осенью девяносто седьмого, когда холодная сталь ножа наркомана в моём кабинете поставила точку в моей земной биографии.

Но корни мои уходили гораздо глубже карельских лесов.

Перед глазами всплыло лицо деда — единственного человека, который заменил мне всех. Он был лесничим, суровым, как сами скалы Ладоги. Только перед смертью он открыл мне правду, которую хранил почти тридцать лет. Я родился в 1943-м, в аду концлагеря. Моя мать, измученная и больная, встретила там человека, который стал моим отцом. Датчанин, солдат вермахта, кормивший псов, но сохранивший в себе искру человечности. Он подкармливал её, рискуя головой, пока его не арестовали за «осквернение расы».

Мать не прожила долго после войны — туберкулёз не оставил ей шанса. Но она успела дать мне имя. Тор. Мощное, древнее имя, которое в её устах превратилось в нежное «Торик». А я, маленький глупый мальчишка, не выговаривал букву и переделал себя в Толика. Анатолия.

Хоконов... Теперь я понимал, откуда эта фамилия. Дед просто записал меня на свой лад, сохранив эхо того имени, которое носил мой настоящий отец. Хокон.

И вот теперь я здесь. В теле человека, которого зовут так же, как моего предка. В десятом веке, в мире, о котором мой отец-датчанин, возможно, слышал лишь легенды. Это не просто реинкарнация. Это возвращение к истокам. Мой дед-лесничий учил меня понимать лес, лечить раны и быть сильным. Видимо, пришло время применить эти знания здесь, в теле этого жестокого ярла, чтобы исправить то, что он натворил.

Дед был моей единственной академией. Он не признавал пустых разговоров, считая, что мужчина стоит ровно столько, сколько могут его руки. В карельской глуши он научил меня чувствовать лес, как самого себя: читать следы, находить целебный корень под слоем мха и выживать там, где другие видели лишь холод и смерть. Я знал язык трав, умел плотничать так, что стружка летела белым кружевом, и владел ножом не хуже, чем он — своим старым ружьем. Мог лечить животных, быть сантехником и слесарем — словом мог, все то, что должен знать и уметь мужчина.

«В лесу нет места слабости, Торик», — говаривал он, и я верил.

Но тогда, будучи наивным мальчишкой, я грезил о другом. Мне казалось, что моё призвание — не спасать заблудившихся грибников, а лечить людей в чистых белых кабинетах. С аттестатом в кармане и надеждой в сердце я рванул в город, штурмовать медицинский институт.

Реальность оказалась циничнее моих мечтаний. В те годы не было конвертов под столом, зато процветало то, что было посильнее денег — «блат». Заветные списки заполнили дети нужных людей, а мне, внуку лесничего из Сортавалы, места не нашлось. Экзамены я сдал, но система меня выплюнула.

Я не стал горевать долго. Той же осенью, под шелест увядающей листвы и крики улетающих птиц, я сменил гражданский пиджак на армейскую шинель. Армия стала моим вторым домом, а дедовы уроки — единственным, что помогло мне там найти своё место.

Судьба распорядилась мудро: службу я нёс в погранвойсках, совсем рядом с родным домом. Карельские скалы и потаённые тропы, которые я знал как свои пять пальцев, сослужили мне добрую службу. Пока другие плутали в тумане, я чувствовал границу кожей — так, как учил дед.

Там, среди суровых будней и ночных дозоров, я встретил человека, который определил мою жизнь на десятилетия вперед. Старший прапорщик Кузьменко, начальник ветеринарно-фельдшерского пункта, был мужиком тёртым и проницательным. Увидев, как ловко я управляюсь с лошадьми и как чувствую боль любого животного, он однажды сказал прямо:

— Слушай, Толя, не искушай ты судьбу с этим своим «человеческим» мединститутом. Иди в ветеринары. Зверь — он честнее человека, а характер у тебя наш, пограничный.

Кузьменко предложил план: сверхсрочная служба, заочная учёба в техникуме и место в его пункте под его же крылом. Он обещал характеристику, которая открывала любые двери, и слово своё сдержал. Я последовал его совету и ни разу — ни единого разу в жизни — об этом не пожалел. Работа с животными дала мне то спокойствие и силу, которые не раз выручали в самые тёмные времена.

Служба шла своим чередом: армейская дисциплина стала моим вторым «я», а ветеринарное дело — призванием. На последнем курсе техникума в мою жизнь ворвалась Раиса. Она училась на учителя начальных классов — высокая, статная, с той особой смелой улыбкой и жизнерадостностью, которая влюбляет в себя мгновенно. Мне казалось, я поймал удачу за хвост.

Правда открылась позже и оказалась куда прозаичнее моих романтических грёз. Раиса искала не любви,