Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Но нас опередили. Конунг Свейн — человек с ледяным взором, в коем не сыскать ни тени гнева, ни капли жалости, лишь бесконечный, паучий замысел. Я для него не дева из плоти и крови, а лишь золотая нить, которую он вплетает в свой кровавый узор власти.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце бьется пойманной птицей — часто, тревожно, надрывно. Отец не ведает всей правды. Он не знает, как я куталась в обрывки надежды среди чужих стен, как шептала его имя, замирая от каждого скрипа двери. Он увидит меня на свету дня — и, быть может, прочтёт всё в моих глазах без единого звука.

Но что, если цепи клятв уже сковали его руки? Если суровый долг рода окажется тяжелее, чем любовь к единственной дочери?

Я зажмурилась, страшась увидеть в темноте ответ. В тишине покоев лишь Агнес, замершая у очага, была немым свидетелем моей муки.

«Господи, дай мне мужество, если мне предстоит быть женой этого человека. И дай мне голос, чтобы завтра я сказала отцу правду».

Пламя лампы колыхнулось, и тень моя легла на стену — тонкая, дрожащая, но всё ещё стоящая прямо.

Я не знала, что принесёт утро.

Но знала одно: ночь я встречаю не как сломленная пленница, а как дочь своего отца.

Раздались тяжёлые, неверные шаги. Они глухо отдавались в коридоре, вязли в тишине, словно сам пол отторгал эту поступь. Я замерла, и сердце моё отчаянно забилось о рёбра, точно пойманная птица о железные прутья клетки.

Дверь распахнулась с резким, пугающим треском.

На пороге, заслоняя свет, высился Хокон. Хмель изрядно затуманил его взор, волосы в беспорядке падали на лицо, а пояс был небрежно ослаблен. От него веяло кислым элем и едким костровым дымом. Пошатнувшись, он ухватился за косяк, судорожно сжал дерево и сделал грузный шаг внутрь наших покоев.

— Что, — прохрипел он, и голос его, сорванный и густой, сочился затаённой злобой, — думала, шлюха… сбежишь от меня под крыло отца?

Он криво, по-звериному усмехнулся, и в полумраке блеснули его зубы.

— Я был слишком милостив к тебе в прежний раз… Помнишь, как жалила плеть Хельги? Ныне отведай моей…

Плеть с коротким, злым свистом рассекла воздух, но Хокон качнулся, едва удержав равновесие на слабеющих ногах. В этот миг во мне что-то оборвалось — последний узел, связывавший меня со страхом.

— Не подходи, ублюдок! — вскричала я, отступая к дубовому столу.

Он надвигался неумолимо — медленно, тяжело, как раненый, но всё ещё смертоносный медведь. Мои пальцы в слепом поиске нащупали на столе массивный кованый подсвечник. Холод металла обжёг кожу, даря внезапную решимость. Не рассуждая более, я вскинула тяжёлое навершие и со всей накопленной яростью обрушила его на голову врага.

Удар прозвучал глухо и страшно. В глазах Хокона на мгновение вспыхнуло изумление — почти детское, беззащитное. И он рухнул. Тяжело, бездыханно, сминая медвежьи шкуры своим телом.

Комнату затопила тишина — столь густая, что я слышала лишь свист собственного прерывистого дыхания. Я стояла, мёртвой хваткой сжимая металл, и не могла шевельнуться. «Убийце не будет прощения» — эта мысль обожгла сознание ледяным огнем. Если он мёртв, ни мой отец, ни лорд Корвид не защитят меня от Свейна и от беспощадного закона крови.

— Агнес! — сорванным шёпотом позвала я, бросившись к дверям.

Служанка, бледная как полотно, метнулась в покои. Мы вместе склонились над поверженным ярлом. Мои дрожащие пальцы коснулись его шеи. Кожа была горячей. Под ними едва уловимо, но верно толкнулась жилка.

— Жив… — выдохнула Агнес.

Напрягая все силы, мы перетащили его безвольное, свинцовое тело на постель. Я приложила край ткани к его лбу, унимая кровь. И вдруг он простонал — глухо, невнятно. Его веки дрогнули, приоткрывая затуманенные очи, и он заговорил. Слова лились быстро, сбивчиво, на языке, которого я никогда не слышала от данов.

Речь была странной, с иными ударениями, но в её ритме почудилось нечто знакомое… нечто, напоминавшее говор Степана, моего побратима с Ладоги.

Я замерла. Хокон продолжал бормотать, словно обращался к кому-то незримому в далёких краях. В его слабом голосе более не было угрозы — лишь спутанная, человеческая боль. Я смотрела на того, кого ненавидела и кого едва не лишила жизни, и не понимала что теперь будет.

«Я не убила его. Главное он жив…»

Агнес, чьи пальцы всё ещё подрагивали, внезапно перехватила мой взгляд. В её глазах, обычно кротких, сверкнула решимость старой кормилицы, готовой на всё ради своего дитяти. Она вытерла тряпицей кровь с холодного металла подсвечника и затем порывисто сжала мои ладони.

— Слушай меня, — зашептала она, и голос её был твёрд, как прибрежная скала. — Забудь про этот удар. Выкинь его из головы. Скажем всем, что он таким и пришёл. Пьяным в дым, в крови и беспамятстве... Притащился из зала, где делил кубки с ярлами, уже помеченный чьей-то сталью. А мы ничего не знаем и ничего не видели. Мы лишь уложили его, как добрые христианки. Поняла меня, моя ягодка?

Я смотрела на неё, ловя каждое слово, как спасительную нить. Ложь Агнес ложилась на душу прохладным пластырем. Если в замке, полном хмельных воинов и затаённых обид, ярл получил рану — кто усомнится в случайной драке?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как оцепенение отступает. — Он пришёл сам. Весь в крови. Мы только обмыли ему чело.

Агнес кивнула и принялась споро приводить покой в порядок, пряча подсвечник и затирая капли на полу. А Хокон продолжал метаться на ложе, и его чужеземная речь сплеталась с воем ветра за окном.

— Живи, ярл, — прошептала я, глядя на его бледное лицо. — Живи, чтобы завтра я могла солгать тебе в глаза.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели у его изголовья, как две тени, охраняющие свою страшную тайну.

Глава 13. Дважды умерший и дважды рождённый

О, как нестерпимо гудит в висках… точно колокол, бьющийся в пустой глазнице башни.

Почему не колют обезбол?..у меня же ножевое в живот — я это помню отчётливо, как помнят дурную шутку, сказанную не вовремя. Почему же тогда раскалывается череп, словно кто-то изнутри аккуратно, методично простукивает кость молоточком? Или это отходняк от наркоза?

Я попытался приподнять веки. Они разошлись с натужным скрипом, точно склеенные тяжёлой казённой печатью, не желающей впускать свет. Мир расплылся, как плохо проявленная фотография. Увиденное было вязким, молочным, и в нём плавали силуэты. Женщина… или две? Или это у меня двоится? Контуры их