Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

тяжёлый плащ, скреплённый простой, но массивной фибулой, развевался на ветру, а седые волосы, выбившиеся из-под шлема, серебрились в заходящих лучах. Лицо владыки было сурово, а взгляд — лихорадочно-остр: он мерил глазами расстояние до ворот, за которыми надеялся вновь обрести утраченную часть своей души.

Брат Отрик, замерший на дозорной галерее рядом с элдорменом Этельвирдом, проводил прибывших долгим, немигающим взглядом.

— Прибыл и второй узел нашей пряжи, — вкрадчиво прошептал Чёрный Ворон, прижимая ладонь к груди. — Змей Гэллоуэя в ваших стенах, милорд. Но помните: растревоженный змей вдвойне опасен, а этот отец готов сжечь мир, дабы согреть дыханием своё дитя.

Этельвирд не ответил. Он лишь сделал знак страже распахнуть ворота настежь, выказывая должное почтение союзу, который мог либо вознести его дом, либо похоронить под обломками великой распри. С тяжёлым грохотом опустился подъёмный мост, и копыта коней Амлайба гулко ударили по дубовым доскам, знаменуя начало встречи, которой суждено было изменить историю Севера.

Настал следующий закат. Едва тени от башен Стаффорда удлинились, коснувшись дорожной пыли, рог часового пропел вновь — на сей раз тревожно и хрипло. Судьба, точно искусная пряха, стянула последние нити в один узел у самых врат цитадели.

С южного тракта, изнурённый переходом от самого Дувра, показался отряд Эдварда Корвида. Но не успели стражи выкрикнуть приветствие, как с восточной стороны, из лесной тени, вынырнул боевой порядок, чьё появление заставило вздрогнуть даже бывалых воинов. То были даны, и впереди них на вороном жеребце, чья шкура лоснилась от пота и морской соли, скакал сам конунг Свейн Вилобородый.

У подъёмного моста, в облаке серой пыли и багрового закатного света, два отряда замерли друг против друга, точно две грозовые тучи, готовые разразиться молнией. В этот миг время, казалось, замедлило свой бег, и взгляды перекрестились, разя острее любого клинка.

Мойра, чьё бледное лицо было обрамлено тяжёлыми складками дорожного плаща, вскинула взор и наткнулась на очи Хокона. В её глазах, расширенных от внезапного узнавания, плеснулся ледяной страх, мгновенно сменившийся жгучим негодованием поруганной гордости. Она невольно прижала ладонь к серебряному амулету на груди, ища в нём опору против этого призрака своего плена.

Хокон же, чей лик потемнел от дорожной пыли и затаённой страсти, взирал на неё с неприкрытой, дикой яростью. В его зрачках горел огонь обманутого охотника, чей драгоценный трофей посмел ускользнуть из силков. Весь его облик дышал злостью и немым обещанием, что долг будет взыскан сполна.

Эдвард Корвид, заметив этот безмолвный поединок, коротким, властным движением направил своего коня, заслоняя Мойру плечом и кладя руку на эфес меча. Его взгляд, холодный и твёрдый, встретил ярость северянина встречным вызовом.

На стенах замка воцарилась гробовая тишина. Элдормен Этельвирд и Чёрный Ворон Отрик сверху взирали на эту сцену, понимая, что порог их дома ныне стал рубежом между хрупким миром и кровавой войной.

Сверху, со двора замка, донёсся яростный крик, и мормэр Амлайб, подобно сорвавшемуся с цепи горному потоку, вылетел к воротам. Увидев дочь в окружении данких клинков и встретившись взглядом с её похитителями, он вскинул свой тяжёлый меч.

— Смерть псам! — проревел он, и его воины, обнажив сталь, готовы были броситься в сечу прямо на подъёмном мосту.

В ответ на этот грозный выпад Свейн Вилобородый поднял пустую ладонь, сдерживая своих людей, чьи руки уже привычно легли на эфесы топоров.

— Уйми свою ярость, Гэллоуэй! — голос конунга перекрыл гул назревающей битвы. — Мы прибыли с миром и по праву союзников, а не завоевателей! Моё слово — залог безопасности этого дома!

Но сталь уже пела в воздухе, и кровь готова была окропить камни Стаффорда, если бы не внезапный, леденящий душу возглас. Брат Отрик, чей тёмный силуэт возник на галерее над самыми воротами, воздел руки к серому небу, и его голос, усиленный эхом каменных сводов, заставил воинов замереть.

— Именем Всевышнего, опустите клинки! — провозгласил Чёрный Ворон, и в его тоне почудилась воля самой Церкви. — Сия дева, Мойра Мак Гилле-Бригте, отныне и до последнего часа разбирательства пребывает под священным покровительством Святой Матери-Церкви!

Он перевёл свой острый, немигающий взор с Амлайба на Свейна, и те невольно отступили.

— Всякий, кто прольёт здесь хоть каплю крови, станет врагом Рима и короны! Уберите оружие, ибо ныне не мечи, но Божье правосудие станет вершителем ваших судеб. В стенах сего замка воцарится мир Господень, пока истина не будет явлена миру!

Под этим ледяным давлением ярость Амлайба бессильно угасла, а Хокон, скрежетнув зубами, опустил взор. Эдвард Корвид, не сводя глаз с Отрика, медленно вернул меч в ножны, даже не понимая, что Чёрный Ворон только что сплёл вокруг них новую, ещё более опасную сеть.

В главном зале Стаффорд Бура, где под закопчёнными сводами гуляли сквозняки, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием воинов и треском огромных дубовых поленьев в очаге. За длинным столом, разделявшим зал на два враждующих берега, сошлись те, кто ещё мгновение назад готов был вцепиться друг другу в глотку.

Брат Отрик занял место во главе стола, по правую руку от хмурого элдормена Этельвирда. Его чёрная сутана поглощала свет факелов, делая его фигуру пугающе бестелесной.

— Мы собрались здесь не как воины на поле брани, но как чада Господни, ищущие правды, — начал он, и голос его, мягкий и вкрадчивый, поплыл над столом, точно ядовитый туман. — Ситуация, в коей мы оказались, сколь прискорбна, столь и щекотлива.

Он перевёл взор на Амлайба, чьи пальцы всё еще судорожно сжимали рукоять меча, лежащего на коленях.

— С одной стороны — почтенный мормэр Гэллоуэя, чьё отцовское сердце обливается кровью. С другой — доблестный конунг Свейн и его брат ярл Хокон, чьи права на деву также не лишены… — Отрик сделал искусную паузу, — определённого веса в глазах северных законов.

Хокон подался вперёд, его глаза сверкнули яростью, но Отрик едва заметным жестом ладони заставил его умолкнуть.

— Однако, — продолжил Чёрный Ворон, и в его интонации прорезался холодный металл, — леди Мойра ныне под покровом Церкви. И прежде чем мечи решат, чей дом она украсит, мы должны выслушать тайную исповедь. Ибо в Гэллоуэе и в данских землях говорят разное, а истина, как известно, любит тишину исповедальни.

Он бросил быстрый, пронзительный взгляд на лорда Амлайба.

— Мы не станем торопиться с выводами. Пусть гнев остынет под сенью этих стен. Я лично приму показания всех сторон, и горе тому, кто солжёт перед лицом Личфилдского епископства. Пока же — пусть кубки будут полны, а сталь остаётся в ножнах. Мы здесь, дабы явить миру Божье правосудие, а не