Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

а спасательный круг. Её «пламенная страсть» испарилась вместе с объектом любви, как только тот узнал о беременности. И тут на горизонте появился я — «бесперспективный» прапорщик, зато надежный, как скалы Ладоги.

Жестокая ирония судьбы настигла меня в кабинете нашего начмеда. Глядя в результаты анализов, он сочувственно разъяснил мне, что после одной «пустяковой» детской болезни я никогда не могу иметь детей. Стасику к тому времени было уже три года. Я любил его всем сердцем, и это знание резануло по живому. Но Раиса не стала ждать моих решений — она ушла «в закат» вслед за новой мечтой, оставив ребенка мне.

Так я остался один с трёхлетним сыном, который не был моим по крови, но стал только моим.

Жизнь в Сортавале текла своим чередом, размеренно и трудно, как воды Ладоги в шторм. Чтобы у Стасика было всё — от новых ботинок до хороших книг, — я тянул за двоих. Школа прапорщиков, ускоренный курс на агронома, бесконечные дежурства... В итоге я принял пост своего наставника, возглавив ветеринарный пункт отряда.

Когда Союз приказал долго жить, армия выдала мне пенсионное удостоверение и отправила на покой. В пятьдесят лет я стал «молодым пенсионером» с огромным багажом знаний и старыми мозолями.

Но было в моей жизни ещё одно испытание. Когда Станислав был на пороге выпуска из школы, в дверях возникла Раиса. Теперь она была не той беглянкой, а лощёной женой большого чиновника. Сын поначалу ощетинился, но время и возможности — страшная сила. Муж Раисы открыл перед парнем двери престижного вуза, и мой Стасик, мой Торик-маленький, постепенно превратился в важного человека.

Он не забыл меня. Именно он в эти лихие девяностые предложил: «Батя, хватит на государство спину гнуть, давай откроем свою клинику. Ты будешь главным». Четыре года мы строили этот бизнес, четыре года я был директором, врачом и хозяином... Пока осенью девяносто седьмого в мой кабинет не вошел наркоман с ножом…

Я лежал на жёстком ложе Ярла Хокона, и горькая усмешка едва не коснулась моих губ.

«Директор клиники, пограничник, ветеринар, агроном...» — перечислял я про себя. Судьба сделала круг. В той жизни я воспитал чужого сына как своего, и здесь, похоже, история повторялась. Мойра ждала ребенка от монстра, чьё тело я теперь занимал. Хотя тело-то теперь моё, значит и дитё — моё.

«Сеятель-коновал» — так в шутку, а иногда и с большим уважением, называли меня мужики в отряде. И ведь не спорил: диплом агронома и ветеринарная практика в погранвойсках превратили меня в универсального солдата тыла. Я знал, когда бросить зерно в карельскую землю, чтобы оно не вымерзло, и знал, как зашить вспоротый бок овчарки или выходить захворавшую лошадь.

Этот опыт «сеятеля-коновала» стал моим внутренним стержнем. Даже когда сын выстроил для меня сверкающую белым кафелем клинику, под халатом директора всё равно билось сердце того самого фельдшера, который не боится ни крови, ни навоза, ни тяжёлого труда.

И вот теперь, лёжа в теле этого викинга — этого высокородного мясника Хокона, — я чувствовал, как мои старые навыки «коновала» пробуждаются. Я кожей ощущал воспаление в ране на виске, по запаху в комнате понимал, какими травами меня пытались лечить, и знал: если я хочу выжить в этом десятом веке, мне придется вспомнить всё, чему учил дед-лесничий и прапорщик Кузьменко.

Здесь не будет антибиотиков и стерильных скальпелей. Здесь будет только мой опыт, умелые руки и воля пограничника, который не привык отступать.

Дверь скрипнула. Кто-то вошёл в комнату. Судя по легкому шагу — Мойра вернулась от отца.

* * *

Понравилось? Забирайте в библиотеку и посыпайте звёздочками ⭐✨ Это как печеньке добавить шоколадную крошку — сразу вкуснее!

Глава 14. Брачный договор или второе пробуждение

Амлайб кипел от бессильного негодования, чувствуя, как ярость сухим комом застревает в горле.

Как ловко, как безжалостно обыграл его брат Отрик! С какой дьявольской искусностью этот монах плёл свою паутину, набрасывая на каждое звено липкой лжи полупрозрачный покров благочестия. Он прикрывал свои сети высокими словами о небесном правосудии и смиренной воле Божией, и голос его, тихий и вкрадчивый, проникал в самую душу. Отрик убеждал — настойчиво, но с кротко опущенными долу глазами, — что лишь этот путь ведёт к истинному правосудию, единственно верному пред ликом Творца.

Теперь же, в холодном свете свершившегося, всё представало в ином, зловещем блеске. Священные каноны обернулись кандалами, а милосердие — искусно расставленным капканом. Мормэр осознал: пока он взывал к чести, Чёрный Ворон торговал его кровью, превращая святилище в рыночную площадь, где судьба его дочери была разменяна на чужие замыслы.

Именно Отрик вкрадчивым шёпотом убедил его, что святая беспристрастность требует тишины: дева не должна внимать ни родителю, ни конунгу до самого совета. Мол, иначе злые языки разнесут весть, будто Амлайб коварством склонил её к нужным речам, а слово данского владыки попрано не по праву, но по хитрости. Лишь третья сторона, чистая и непорочная, облачённая в крест и сутану, вправе первой испить чашу её откровений.

И этой стороной стал он. Отрик.

Тогда, в полумраке капеллы, сие казалось разумным, исполненным высокого благочестия. Теперь же Амлайб зрел истину: то была не защита, а сеть, сплетённая из липкого паучьего шёлка.

Во всем этом он отчётливо видел тяжёлую, холодную руку дана. Свейн Вилобородый предвидел каждый шаг, точно гроссмейстер на шахматной доске судеб. Он знал, за какие струны отцовской души дёрнуть, знал, кому поручить чёрное дело, дабы оно выглядело божьим промыслом.

Дьявол бы побрал все эти политические расчёты! Да, мир ныне хрупок, как весенний лёд, и не время раздувать костры войны между Альбой и Данией… Но плоть от плоти его, его честь!.. Проклятье!

И вот теперь его сокровище, его ясное солнышко — замужняя женщина. И не просто супруга врага, но ещё и носящая в своём чреве его семя, отяжелевшая плодом этого союза.

При одной этой мысли пальцы Амлайба сжались на эфесе с такой силой, что побелели костяшки, а старое дерево отозвалось натужным хрустом.

Что же сталось с ней за эти бесконечные луны?

Почти пять месяцев минуло с того часа, когда он в последний раз видел её светлый лик — пять месяцев, обратившихся для него в вечность. В груди мормэра вскипала чёрная буря: яростный гнев на ледяного Свейна, на вкрадчивого Отрика… и, что горше всего, на самого себя.

Он, чьё око привыкло читать сокровенные думы врагов по малейшему движению брови, позволил