Сгорая от любви - Рокиа

Я сладко сбегаю ладонью по губам, зевая и зажмуривая глаза. Этой ночью мне не удалось сомкнуть глаз ни на минуту — я без конца прокручивала в голове сотни вариантов того, как правильно начать этот чертов разговор. Но сейчас, стоя здесь, все заготовленные фразы кажутся мне абсолютно идиотскими и бесполезными.

Щелчок. Скрип.

Я резко вздрагиваю, и сердце мгновенно ухает куда-то в пятки. Я стремительно оборачиваюсь, шумно сглатывая скопившуюся слюну. Дверная ручка медленно поворачивается, и дверь плавно уходит внутрь помещения. Я инстинктивно задерживаю дыхание.

— Кто тебя сюда впустил? — леденящий, бритвенно-острый тон заставляет меня напрочь позабыть все слова, что я репетировала полночи.

Артур даже не смотрит в мою сторону. У меня начинает складываться стойкое ощущение, что у этого парня в череп вшит какой-то персональный радар, который истошно сигналит каждый раз, стоит мне оказаться в радиусе ста метров.

— Д-дверь была открыта, — заикаясь, лепечу я.

О да, гениально. Просто сто процентов убедительности. Он молча закрывает за собой дверь. С каждым его шагом вглубь зала мне начинает казаться, что он буквально высасывает из воздуха последние атомы кислорода. Просторное подземное помещение в одно мгновение сужается до размеров крошечной клетки, в которой нам двоим слишком тесно.

— Была открыта, и ты решила, что имеешь полное право вваливаться в чужой дом? — Он проходит мимо, так и не удостоив меня даже мимолетным взглядом. — Впрочем, тебе не привыкать брать то, что тебе никогда не принадлежало.

Эти слова с размаху вонзаются мне под ребра, словно наточенные клинки. — Ты несправедлив ко мне! Ты предвзят!

Артур стоит ко мне спиной. Он спокойно снимает со стенда тяжелый боевой пистолет и начинает неторопливо загонять патроны в магазин. Его ледяное, демонстративное молчание доводит меня до точки кипения. Пойдя на абсолютно безумный, отчаянный шаг, я преодолеваю разделяющее нас расстояние и буквально вырастаю прямо перед ним, намертво перекрывая ему обзор на ростовую мишень, в которую он собирался стрелять.

Артур делает короткое движение языком за щекой, опасно сужая глаза: — Опрометчивый шаг.

Я заставляю себя сделать вдох: — Я понятия не имею, что именно я сделала такого, за что ты меня так люто презираешь, но…

— Как давно ты копаешься в моих воспоминаниях? — безжалостно перебивает он, намертво фиксируя пистолет в правой руке.

— Я не знала, что это твои воспоминания! Со мной никогда в жизни не происходило ничего подобного… пока я не встретила тебя!

Он слегка наклоняет голову набок и задумчиво проводит холодной сталью ствола по своему подбородку: — Значит, это случалось и в другие разы, когда мы были рядом. Что конкретно ты видела?

«Тебе можно касаться меня всегда, Лавиния».

Слова, пропитанные невыносимой, щемящей нежностью запретной страсти, мгновенно вспыхивают в моем мозгу, застилая глаза туманом. — Ничего, — задыхаясь, вру я, чувствуя, как щеки заливает пунцовая краска.

— У меня в руках огнестрельное оружие, а о моем терпении в этих краях ходят не самые лучшие слухи. Врать мне — очень глупая затея.

Сердце колотится в груди с такой бешеной силой, что мне кажется, его отчетливый стук раскатывается эхом по всему подвалу.

Артур едва заметно кривит губы в холодной усмешке: — Ну? Я жду.

— Да не вру я тебе! — восклицаю я, едва ли не плача от бессилия. — Я понятия не имела, что это за картинки! Я искренне пыталась их игнорировать, потому что они казались мне полнейшим бредом. Я не могла даже предположить, что это чья-то чужая память! Точно так же, как до недавнего времени не знала, что способна изрыгать гребаный огонь из собственных ладоней!

Он смотрит мне прямо в глаза, проникая взглядом под самую кожу, словно знает лабиринт моего разума наизусть. — Тогда отвечай: что еще ты видела?

— Одну сцену… — я болезненно прикусываю губу. — …Кому-то ты разрешил касаться себя. Вот и всё, — выдыхаю я на одном дыхании.

Артур не отвечает. И это звенящее, тяжелое молчание заставляет меня паниковать еще сильнее. Возможно, если я верну ему игрушку, это хоть немного разрядит обстановку?

Я торопливо расстегиваю сумку и достаю плюшевого медвежонка, которого бережно уложила туда этим утром. — Вот, — мой голос ощутимо дрожит. — Я зашила его и привела в порядок.

Сделав пару нерешительных шагов вперед, я протягиваю ладонь с медведем. Сердце бьется в груди как сумасшедшее. Я с трудом сглатываю, наблюдая, как Артур медленно опускает пистолет и убирает его в карман джинсов.

Он берет игрушку. Его пальцы касаются потрепанного меха с такой невероятной осторожностью, словно в руках у него не копеечный текстиль, а бесценный, редкий алмаз — нечто до ужаса хрупкое. Этот жест настолько пронзительно диссонирует с его репутацией безжалостного, жестокого чудовища, которую он так старательно вокруг себя выстроил. Что бы ни значил для него этот медвежонок, это определенно та самая веревка, о которой говорил Нанук. Та, которую он отказывается выпустить из рук, даже когда она режет ладони до мяса. И сейчас, в эту секунду, Артур выглядит… как потерянный ребенок, который просто не умеет справляться с собственными эмоциями.

Я делаю еще один робкий шаг к нему: — Послушай, мы начали не с той ноты, и мне правда жаль, что у нас до сих пор не получалось найти общий язык. Клянусь, я не знаю, как у меня это выходит. Скажи, неужели с тобой никогда не случалось такого, что ты совершал нечто… почти нечеловеческое, совершенно не понимая, как и почему это произошло?

Артур резко вскидывает на меня взгляд, и все заготовленные слова мгновенно умирают у меня на губах. — То есть я не хотела сказать, что ты… ну, в общем…

— Ты считываешь это, когда касаешься меня? — тихо перебивает он.

— Я не знаю. До сих пор это случалось всего дважды, — едва слышно шепчу я.

Видеть, как этот опасный парень бережно сжимает в руках нечто настолько мягкое и трогательное, полностью разрушает тот монструозный, пугающий образ, который он транслирует миру. Да, он словно был рожден для того, чтобы внушать первобытный ужас, крушить и обращать всё в пепел. Но внутри него сидит что-то настолько надломленное и хрупкое, что заставляет его каждую секунду находиться в режиме боевой готовности.

— А с другими людьми ты можешь это проделывать?

— Со мной никогда ничего подобного не происходило. До встречи с тобой.

— А с неодушевленными предметами?

Я недоуменно хмурюсь: — Зачем мне… — я качаю головой. — До тебя у меня вообще ничего такого не было. Я понятия не имею, возможно ли коснуться какой-то вещи и увидеть её прошлое.

Он опускает