Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

Я выплёвываю кровь на мостовую, разбитая губа горит.

— Передай Блэквеллу, что я его не боюсь.

Один из мужчин фыркает. Третий — тот, в кого я выстрелила перцовым баллончиком, — достаточно оправился, чтобы присоединиться к напарникам, его глаза красные и слезящиеся, но прикованы ко мне с нескрываемой ненавистью.

Его взгляд падает на мою грудь.

— Что это?

Не успеваю среагировать, как его рука взлетает, хватая мамин кулон. Резким рывком серебряная цепочка срывается с моей шеи.

— Нет! — Я бросаюсь вперёд, отчаяние перевешивает осторожность. — Верни!

Он покачивает кулон, разглядывая его в тусклом свете.

— Теперь мой.

В этом кулоне — единственная фотография моих родителей вместе. Последняя вещь, к которой прикасалась мама перед смертью.

Я бросаюсь на него, пальцы тянутся к ожерелью.

— Это моё!

Боль взрывается в лице, когда очередной кулак обрушивается на мою скулу. От удара меня разворачивает, и я с размаху врезаюсь в припаркованную машину, зрение расплывается. Колени подкашиваются, но я отказываюсь падать, цепляясь за боковое зеркало для равновесия.

— И не думай обращаться в полицию, — говорит мужчина с моим кулоном, засовывая его в карман. — Для тебя это обернётся одними проблемами.

— В следующий раз это будет не просто предупреждение. — Он прижимает что — то холодное и металлическое к моим рёбрам — безошибочную форму ствола пистолета. — С любопытными журналистками в этом городе постоянно случаются несчастные случаи. Прямо как с твоими родителями.

Я пытаюсь дышать, боль в рёбрах спорит с яростью и страхом, бегущими по моим жилам. Пистолет вдавливается сильнее, угроза очевидна.

Дверь фургона с грохотом захлопывается. Шины визжат об асфальт, когда они уезжают, оставляя меня одну в темноте.

Я сворачиваюсь калачиком на холодном бетоне, обхватив рукой ноющие рёбра. Челюсть пульсирует. Кровь сочится из разбитой губы, солёная и тёплая на языке. Но физическая боль едва ощущается на фоне раздавливающей пустоты, растекающейся по груди.

Рука поднимается к горлу, пальцы нащупывают знакомую тяжесть маминого серебряного кулона. Кончики пальцев находят лишь голую кожу там, где должна быть цепочка.

— Нет, — я выдыхаю, и слово вырывается из горла сорванным шёпотом. Ожерелье пропало. Единственная физическая связь, что оставалась у меня с ней, кулон, который она носила каждый день до самого последнего.

Бетон впивается в ладони, когда я с трудом поднимаюсь в сидячее положение.

Я заставляю себя встать, опираясь на припаркованную машину, пока ноги угрожают подкоситься. Всего двадцать шагов до моей машины.

Сумка через плечо висит косо, ремень перекручен. Дрожащими пальцами я проверяю содержимое — моя записная книжка, флешка всё так же надёжно лежит во внутреннем кармане. По крайней мере, это они не взяли.

Я наконец добираюсь до своей машины, возясь с ключами, которые не желают сидеть ровно в дрожащей руке. Металл скребётся по замку, прежде чем попасть в скважину. Я плюхаюсь на водительское сиденье, захлопывая дверь с таким стуком, что он отдаётся эхом по всей ноющей спине.

В тишине салона события ночи обрушиваются на меня. Пальцы впиваются в руль, пока суставы не белеют, я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль. Но горло сжимается, зрение заволакивается, слёзы подступают, горячие и настойчивые.

— Нет, — я качаю головой, моргая. — Никаких слёз. Не здесь. Не сейчас.

Я завожу двигатель, привычный рёв предлагает мизерное утешение. Часы на панели светятся 2:17 ночи. Улицы всё так же пусты, когда я выезжаю с парковочного места, вздрагивая, когда ремень безопасности давит на ушибленные рёбра.

Поездка домой проходит в тумане. Мышечная память ведёт меня по знакомым поворотам, пока разум проигрывает нападение на бесконечной петле. Кулон. Пистолет. Предупреждение. Мамин кулон.

Я вожусь с ключами, роняю их дважды, прежде чем вставить нужный в замок. Руки не прекращают дрожать. Я поворачиваю ключ, открываю дверь, захожу внутрь и разворачиваюсь, чтобы запереть каждый замок и защёлку. Жалкий барьер между мной и людьми, которые могли бы прорваться, если бы действительно захотели.

Сумка через плечо соскальзывает, приземляясь с глухим стуком на паркет. Звук эхом разносится по моей тихой квартире.

Адреналин уходит из моего тела, словно кто — то выдернул пробку. Конечности становятся тяжёлыми, как бетон. Три шага — и я добираюсь до дивана, прежде чем колени подкашиваются.

Я погружаюсь в подушки, боль расцветает в рёбрах, на лице, на содранных ладонях. Но пустота на шее болит сильнее всего.

Её отсутствие ощущается неправильным — фантомная конечность, отсутствующий зуб, дыра, пробитая в груди. Я носила этот кулон с шестнадцатого дня рождения. Каждый день. В душе, во сне, в бассейнах. На собеседованиях в колледже, на первых свиданиях, на похоронах родителей.

Пропал.

— Мама, — шепчу я, и мой голос ломается на этом единственном слоге.

Жёсткий контроль, что я поддерживала годами — через суд, похороны, бесконечные ночи исследований, — раскалывается, как стекло. Моя грудь вздымается с первым рыданием, сырым и болезненным, вырывающимся из горла.

Я лежу на диване, поджав колени к груди, несмотря на протест со стороны рёбер. Слёзы горячими потоками текут по лицу, заставляя порез на губе жечь, капая на подушки подо мной.

Следующее рыдание приходит сильнее, и следующее, пока меня не начинает трясти. Я вжимаю лицо в подушку, чтобы заглушить звук, хотя здесь нет никого, кто услышал бы, как я разбиваюсь.

Слёзы не прекращаются. Они пропитывают диванную подушку, мои рукава, мои волосы. Мышцы ноют от напряжения — так долго держать себя в руках, лишь чтобы развалиться сейчас, одной в квартире, когда от неё не осталось ничего, кроме воспоминаний.

— Ты мне нужна, — шепчу я. — Пожалуйста.

Глава 15. Зандер

Пронзительный сигнал будит меня, пробиваясь сквозь слои бессознательного.

Мой телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, издавая характерный звук, который я назначил для датчиков квартиры Окли. Спи, — уговаривает рациональная часть моего мозга. Девяносто семь процентов ночных тревог — ложные срабатывания.

Я всё равно хватаю телефон.

Пальцы неуклюже скользят по экрану, ещё тяжёлые от сна. Загружается трансляция — четыре ракурса её квартиры заполняют экран.

Камера сверху запечатлела, как она, пошатываясь, входит в свою квартиру. Она бросает сумку, запирает за собой дверь. Просто Окли. Никаких масок или подозрительных личностей. Тревога ложная.

Погодите. Что — то не так.

Я переключаюсь на угол кухни для лучшего обзора. Увеличиваю изображение. Одежда растрёпана, правый рукав порван по плечевому шву, на коленях следы пыли, как от падения.

Горло сжимается. С ней что — то случилось.

Я переключаюсь на камеру в гостиной, как она падает на диван. Её лицо поворачивается к свету, обнажая темнеющий синяк на левой скуле, разбитую губу