Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

— Саша, — тихо говорю я, поворачивая к нему голову.

— Ммм? — он смотрит на меня, улыбаясь.

— Я хочу тебя.

— Прямо сейчас? — в его глазах загораются веселые искорки.

— Прямо сейчас.

Он смеется — тем самым грудным, теплым смехом, который я так люблю — и притягивает меня к себе.

Мы занимаемся любовью медленно, нежно, бесконечно. Без спешки, без страха, без мыслей о завтрашнем дне. Только мы, только наши тела, только наши души. В каждом движении — тихая радость от того, что мы вместе. В каждом вздохе — обещание.

— Я люблю тебя, Алиса, — шепчет он, когда всё заканчивается, и мы лежим, тяжело дыша, переплетенные, как два дерева, которые срослись корнями.

— Я люблю тебя, Александр, — отвечаю я.

Мы засыпаем в обнимку. Я чувствую, как бьется его сердце под моей щекой, и мне кажется, что так будет всегда. Что мы справились, что главное позади.

Но я ошибаюсь.

Звонок разрывает тишину в пять утра. Резкий, пронзительный, чужой в нашем теплом, сонном мире. Мы оба подскакиваем одновременно. Саша шарит рукой по тумбочке, хватает телефон.

— Да… — голос спросонья хриплый, потом резко меняется. — Что? Когда?..

Я сажусь на кровати, глядя на него. Вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание, потом шок, потом ледяной ужас. Кожа становится белой, как бумага. Даже губы белеют.

— Саша, — шепчу я. — Саша, что случилось?

Он смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. Трубка падает из руки на кровать.

— Дед… — голос срывается, хрипит. — Инсульт… В реанимации…

У меня внутри всё обрывается. Сердце падает куда-то в пятки.

— О боже…

Саша вскакивает с кровати, лихорадочно хватая джинсы, рубашку.

— Я должен ехать, Алиса! Прямо сейчас! Плевать на арест, плевать на всё! Я должен быть там!

— Саша, нельзя! — я тоже вскакиваю, хватаю его за руку. — Если ты нарушишь, тебя сразу посадят! В СИЗО! Это же нарушение меры пресечения!

— Плевать, я сказал! — он вырывает руку, его глаза горят безумным огнем. — Ты не понимаешь! Он умирает! Он единственный родной человек!

— Я понимаю! — я кричу, не сдерживаясь. — Я всё понимаю! Но если тебя посадят, ты его вообще не увидишь! Ни сегодня, ни завтра, никогда! — Я перехватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня. — Саша, пожалуйста! Остановись! Позвони адвокату! Пусть он договорится! Может, разрешат под конвоем? С сопровождением? Просто позвони!

Он смотрит на меня. В его глазах — боль, такая огромная, что, кажется, может затопить всю комнату.

— Ты права… — выдыхает он. — Черт… Ты права.

Он набирает адвоката. Я слышу, как дрожит его голос, когда он объясняет ситуацию. Игорь Борисович что-то говорит, быстро, деловито. Саша слушает, кивает, хотя его и не видно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Жду.

Отключается.

— Он звонит следователю. Просит разрешить выезд в больницу под конвоем.

Через пятнадцать минут — самых долгих пятнадцать минут в моей жизни — приходит ответ. Можно. Приедет полицейский, который будет сопровождать Сашу в больницу и обратно.

Через час в дверь звонят. Молодой сержант, сонный, но старающийся держаться официально.

— Александров? Следуйте за мной.

— Я с тобой, — говорю я Саше, натягивая куртку.

— Алиса…

— Я с тобой, — повторяю я, глядя ему в глаза. — Мы вместе.

Он кивает.

Мы едем в больницу на заднем сиденье полицейской машины. Всю дорогу молчим, держась за руки. Я чувствую, как дрожит его ладонь, как напряжены пальцы. Я сжимаю их крепче, стараясь передать ему хоть каплю своего тепла.

Больница встречает нас запахом хлорки, лекарств и безнадежности. Белые стены, зеленые двери, таблички с названиями отделений. Реанимация на третьем этаже. Лифт едет мучительно долго.

В реанимацию пускают только по пропускам, только родственников. Саша показывает документы, объясняет ситуацию дежурному врачу. Врач — уставшая женщина в очках — кивает.

— Пять минут. И только один.

Саша оборачивается ко мне.

— Я быстро.

— Иди, — я киваю. — Я здесь буду.

Он уходит за тяжелую дверь. Я остаюсь одна в коридоре. Сажусь на жесткий пластиковый стул и смотрю на часы. Минуты тянутся бесконечно. Молюсь. Всем богам, каким только можно. Матерными словами, шепотом, про себя.

Через час Саша выходит. Дверь открывается, и он появляется в проеме. Глаза красные, веки опухшие, лицо мокрое от слез. Он плакал. Саша, который никогда не плачет.

— Саша… — я встаю, делаю шаг к нему.

Он подходит, обнимает меня, утыкается лицом в мои волосы. Плечи вздрагивают.

— Жив… — голос глухой, надорванный. — Жив… но тяжело. Врачи говорят… может не восстановиться. Частичный паралич. Речь… может не вернуться.

Я обнимаю его крепко-крепко, глажу по спине.

— Тише, тише, любимый… Я здесь. Я с тобой.

Мы стоим так долго. Полицейский, который ждет в конце коридора, тактично отворачивается и смотрит в окно.

— Алиса, — шепчет Саша. — Если с ним что-то случится…

— Не думай об этом, — перебиваю я. — Не смей думать. Он сильный. Он справится. И мы справимся.

— Как я могу не думать? Он единственный, кто у меня был до тебя.

— Теперь у тебя есть я, — говорю я твердо, глядя ему в глаза. — И я никуда не уйду. Никогда. Слышишь?

Он смотрит на меня долго-долго. Потом выдыхает, расслабляясь в моих руках.

— Спасибо, — шепчет он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я целую его в щеку, чувствуя соленый вкус слез.

— Пойдем домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра снова приедем.

— А если ночью…

— Если что-то случится, нас вызовут, — говорю я. — Обещаю. А пока — пойдем.

Мы выходим из больницы, держась за руки. Я чувствую, как на наших плечах лежит еще одна тяжесть. Но мы справимся. Мы должны.

Дома Саша не находит себе места. Он ходит по комнате из угла в угол, как зверь в клетке — двадцать шагов туда, двадцать обратно. Садится, встает, подходит к окну, снова садится. На лице — маска боли и тревоги.

— Саша, сядь, пожалуйста, — прошу я, глядя на него с дивана.

— Не могу.

— Тогда выпей.

Я иду на кухню, наливаю в стакан виски. Возвращаюсь, протягиваю ему. Он выпивает залпом, даже не поморщившись.

— Еще?

— Да.

Я наливаю еще. На этот раз он пьет медленнее, садится рядом со мной на диван.

— Алиса, я боюсь, — говорит он тихо. Голос звучит глухо, надломленно. — Впервые в жизни я по-настоящему боюсь. Не за бизнес, не за деньги, не за себя. За него. И за тебя.

— Чего ты боишься за меня? — я беру его руку, переплетая наши пальцы.

— Всего. Что дед умрет, и я сойду с ума от горя. Что Вероника добьется своего и меня