Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

Саша медленно поворачивает голову и смотрит на Веронику. В его взгляде нет ненависти, только холодная, усталая отстраненность.

— Это ложь, ваша честь. Полная и циничная ложь. — Он делает паузу. — Свидетельница Вероника Полянская преследует меня и мою невесту уже несколько месяцев. Она пыталась разрушить наши отношения, фабриковала обвинения, угрожала моей семье. То, что мы слышим здесь — это акт мести. Месть женщины, которую я отверг.

В зале повисает абсолютная тишина. Слышно только, как жужжит муха, бьющаяся о мутное стекло. Вероника краснеет пятнами, перестает плакать и впивается в Сашу злым, колючим взглядом.

— Ваша честь! Это возмутительная клевета! — ее адвокат вскакивает, размахивая руками. — Моя доверительница находится в тяжелейшем эмоциональном состоянии, она жертва! Я требую внести в протокол замечание!

— Тишина в зале! — судья стучит молотком так, что эхо разносится по комнате. — Прекратить пререкания. Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения. Прошу всех оставаться на местах.

Она уходит. И начинается самое страшное — ожидание. Я смотрю на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Стрелки ползут черепашьим шагом. Руслан молча сжимает мою руку. Саша стоит за стеклом, но я чувствую, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Мы не можем говорить, но я мысленно передаю ему: «Я с тобой, я здесь, мы справимся». Он чуть заметно кивает. Один раз.

Конвойные переминаются с ноги на ногу. Прокурор листает какие-то бумаги. Вероника больше не плачет — сидит с каменным лицом.

Наконец, дверь открывается. Судья возвращается, и все снова встают. Мне кажется, я слышу, как колотится мое сердце — гулко, где-то в висках.

— Суд, руководствуясь статьей 107 Уголовно-процессуального кодекса, постановил: избрать в отношении подсудимого Александрова А. А. меру пресечения в виде домашнего ареста. — она зачитывает это монотонно, но каждое слово врезается в память. — Подсудимый обязан находиться по месту жительства, не покидать его без письменного разрешения следователя, не пользоваться средствами связи и интернетом, за исключением экстренных случаев для связи с адвокатом.

Я выдыхаю. Выдыхаю так, что, кажется, из меня выходит весь воздух, который я копила последние полчаса. Не тюрьма. Домашний арест — это не СИЗО, не камера, не нары. Это дом. Это безопасность.

Сашу уводят через ту же боковую дверь — подписывать бумаги, оформлять обязательства. Конвойные идут с ним.

Через час — самый долгий час в моей жизни — мы встречаемся у входа в здание суда. Он выходит, щурясь от дневного света, с бумагой об избрании меры пресечения в руках.

— Саша! — я бросаюсь к нему, врезаюсь в него, обнимаю так крепко, как только могу, зарываясь лицом в его куртку.

— Тише, тише… — его голос хриплый, уставший, но такой родной. Он гладит меня по голове, по спине. — Всё хорошо. Я дома. Ну же, не плачь.

Я и не замечала, что плачу. Слезы текут сами собой.

— Я так испугалась… Я думала…

— Знаю, маленькая, знаю. Но теперь всё будет хорошо. — Он целует меня в макушку. — Я же говорил тебе? Мы найдем способ доказать, что она лжет. Обязательно найдем.

Руслан подходит и молча, по-мужски, хлопает Сашу по плечу. Крепко, ободряюще.

— Поехали, брат. Отметим твое… ну, скажем так, условное освобождение.

Саша усмехается, но в глазах благодарность.

— Какое там освобождение, Рус. Я теперь узник в собственном доме. Электронный браслет наденут, все дела.

— Зато, — я отстраняюсь, вытирая слезы, и смотрю на него, — в компании любимой женщины. Не так уж и плохо, правда?

Он смотрит на меня, и его усталое лицо озаряется улыбкой — первой настоящей улыбкой за эти дни. Он наклоняется и целует меня.

— Ты права. Не так уж и плохо. Совсем не плохо.

Мы садимся в машину. Руслан заводит мотор. За окнами проплывает серый, осенний город, но мне все равно. Потому что он рядом. Потому что его рука сжимает мою. Потому что самое страшное, кажется, позади.

Первые дни проходят в странном, выпадающем из реальности режиме. Мир сужается до стен Сашиной квартиры. Он не может выходить, но внутри этих стен у нас полная свобода.

Мы много спим. Спим, как будто пытаясь наверстать все те бессонные ночи, что были до суда. Просыпаемся в обнимку, подолгу лежим, разговаривая ни о чем, смотрим друг на друга.

Мы много разговариваем. Саша рассказывает мне о детстве, о деде, о том, как они строили этот бизнес. Я рассказываю о своей семье, о маме, о том, почему пошла в юридический и почему бросила. Мы говорим обо всем на свете, и каждое слово сближает нас еще сильнее.

Мы много занимаемся любовью. Медленно, страстно, нежно, отчаянно. На кухне, в душе, на полу в гостиной, на его огромной кровати. Нам никто не мешает, никто не вторгается в наше пространство. Только мы.

Адвокат приезжает каждый день, привозит новости и бумаги на подпись. Детектив, которого нанял Руслан, работает без устали, собирая доказательства против Вероники.

На третий день домашнего ареста детектив приезжает лично. Это коренастый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами, похожий на отставного военного.

— Есть прокол, Александр, — говорит он без предисловий, усаживаясь в кресло. — Нашлась та самая женщина, чью дочь Вероника использовала для фото с угрозами. Та девчонка, помните, на снимках, где «Саша» якобы пишет на заборе угрозы в адрес Вероники?

— Помню, — Саша напрягается.

— Так вот, мать девочки готова дать показания, что ее дочь просто снималась в парке, а Вероника подошла и попросила попозировать на фоне граффити, заплатила за это тысячу рублей. Сказала, что для студенческой работы. Женщина подписала свидетельские показания. — Детектив протягивает Саше лист бумаги.

Саша пробегает глазами текст, и на его лице впервые за долгое время появляется улыбка.

— Это же железобетонно.

— Не совсем железобетонно, но очень хорошо, — кивает детектив. — Еще пара свидетелей нашлись — соседи по парковке, которые слышали, как она угрожала вам и вашей невесте. Один даже запись на диктофон сделал. Случайно, но сделал.

— Когда можно подавать встречный иск? — спрашивает Саша.

— Завтра-послезавтра. Дособерем показания еще у двоих людей, и можно.

— Отлично.

Когда детектив уходит, я смотрю на Сашу. В его глазах — огонек надежды.

— Получается, мы победим?

— Получается, да, — он обнимает меня, притягивая к себе. — Еще немного, Алиса, еще чуть-чуть, и она сядет сама. За клевету, за дачу ложных показаний. За всё.

— Заслуженно, — шепчу я.

Мы сидим на диване, обнявшись, и смотрим в большое панорамное окно. Закат разливается по небу оранжевыми и розовыми красками. Дни становятся короче, вечера — длиннее. Но