Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

У меня внутри всё обрывается и падает в ледяную пустоту.

Я читаю жадно, лихорадочно. Статья — классический набор: анонимные источники, приближенные к семье, скандальные подробности. Вероника, его бывшая, якобы родила от него дочь три года назад, но он отказался признавать ребёнка, бросил их и скрывал девочку всё это время, чтобы не платить алименты и не портить репутацию. К статье прилагаются фото — маленькая девочка, лет трёх, с большими глазами и русыми волосами. На некоторых фото — с Вероникой. И да, в чертах девочки действительно угадывается что-то Сашино. То, как она улыбается, разрез глаз… Сердце сжимается от боли.

— Это ложь, — голос Саши звенит от напряжения. Он вскакивает с кресла, начинает ходить по комнате. — Алиса, это ложь! Слышишь? Полная, абсолютная ложь. У меня нет детей. Ни от Вероники, ни от кого бы то ни было.

Я смотрю на него. В его глазах — паника. Не та, показная, а настоящая, животная паника человека, на которого надвигается цунами.

— Саша, успокойся. — Я стараюсь говорить ровно, хотя внутри меня трясёт. — Это же просто жёлтая пресса. Они пишут, что хотят.

— Это не просто жёлтая пресса, — он резко останавливается. — Это Вероника. Ты не понимаешь. Это её почерк. Она не успокоится, пока не разрушит нас. Пока не уничтожит всё.

— Но это же легко опровергнуть? — Я сама хочу в это верить. — Сделать тест ДНК, показать, что это не твой ребёнок, и всё.

— Не легко. — Он проводит рукой по лицу, взъерошивая волосы. — Совсем не легко. Потому что у нее на руках, судя по статье, есть доказательства. Фотографии, на которых девочка похожа на меня. И, скорее всего, какие-то «документы». Справки из роддома, показания «подкупленных» медсестёр. Вероника богата и очень, очень изобретательна. Она могла подделать всё что угодно, заплатить кому угодно. На опровержение уйдут месяцы, а заголовки уже завтра будут на всех каналах.

— Но зачем? — выдыхаю я, хотя уже знаю ответ.

— Чтобы отомстить. — Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде такая боль, что мне хочется его обнять. — Чтобы ты испугалась. Чтобы ты ушла. Чтобы я остался один, с этим дерьмом, прилипшим навсегда. Чтобы я снова был в её власти.

Я подхожу к нему. Беру его лицо в ладони. Он холодный и напряжённый.

— Я не уйду, — говорю я твёрдо, глядя в самую глубину его зрачков. — Слышишь меня, Александр Громов? Я не уйду из-за какой-то лжи, которую придумала твоя бешеная бывшая.

Он смотрит на меня долго, словно ищет подвох. Потом выдыхает, расслабляясь, и притягивает к себе так сильно, что трещат кости.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в волосы. — Что бы ни случилось дальше, помни это. Только это правда.

— Помню, — бормочу я, зарываясь лицом в его свитер. — Я помню.

Но внутри, глубоко-глубоко, уже зарождается липкий, холодный страх. Если Вероника не остановилась после скандала, если она готова на такое… значит, война только начинается. И это война не на жизнь, а на смерть.

Вечер мы проводим на террасе. Я закуталась в плед, хотя не холодно. Нервы. Саша разливает по бокалам красное вино, и мы пытаемся выработать план. Тишина давит, нарушаемая только стрекотом поздних кузнечиков.

— Нужен детектив, — говорит Саша, сделав большой глоток. — Лучший из возможных. Частный, с опытом работы с подобными делами. Пусть проверяет всё: откуда фото, кто делал документы, кто источник в статье. Если это подделка, мы найдём концы.

— А если… — я запинаюсь, — если это не подделка? — Я сама не верю в то, что говорю, но страх грызёт меня изнутри. — Саша, ты уверен на сто процентов?

Он резко поворачивается ко мне. В сумраке его глаза кажутся чёрными.

— Алиса, посмотри на меня. — Голос жёсткий, но не злой. — У меня нет детей. Ни от Вероники, ни от кого-то ещё. Я бы знал. Я не такой идиот.

— Но вдруг она скрывала? — шепчу я. — Вдруг она специально уехала, родила и молчала, чтобы потом… — Я не договариваю.

— Чтобы потом что? Использовать эту карту сейчас? — Он качает головой. — Ты не знаешь Веронику. Если бы у неё был от меня ребёнок, она бы не стала ждать три года. Она бы трясла этим фактом с первого дня, как погремушкой. Это её единственный козырь, который она бы разыграла сразу. Чтобы вернуть меня, удержать алиментами, шантажировать деда. Она не умеет ждать и не умеет молчать. Тем более о такой карте.

В его словах есть железная логика. Я делаю глоток вина, стараясь унять дрожь.

— Хорошо, — говорю я, наконец. — Я верю тебе. Правда верю. Но в этом мире одной веры мало. Нам нужно доказательство. Для всех остальных.

— Мы его найдём. — Он сжимает мою руку.

Мы пьём молча. Каждый думает о своём. Стемнело, зажглись первые звёзды. Я смотрю на его профиль, чёткий на фоне тёмного неба. Любимый. Мой. Я не отдам его ни Веронике, ни её лжи, никому.

— Саша, — тихо зову я.

— Ммм?

— Иди ко мне.

Он встаёт, подходит и садится на край моего шезлонга. Я откидываю плед и забираюсь к нему на колени, обвивая руками его шею.

— Алиса… — начинает он, но я прикладываю палец к его губам.

— Заткнись, — шепчу я. — Просто будь со мной. Прямо сейчас. Забудь обо всём.

Я целую его. Долго, глубоко, с отчаянием и нежностью. В этом поцелуе — мой страх потерять его, моя любовь, моя надежда и желание спрятаться от всего мира в его руках. Он отвечает мне с той же жадной страстью.

Мы занимаемся любовью прямо на террасе, под звёздным небом, вдвоём в целом мире. Его руки на моей коже, его губы, его шёпот. Я прогибаюсь ему навстречу, царапаю спину, кусаю губы, чтобы не закричать слишком громко. Я чувствую его всего, каждой клеточкой. Я стараюсь не думать ни о чём, только о нём. Только о нас.

— Алиса… — выдыхает он, входя в меня глубоко и сильно. — Алиса, ты моя.

— Твой, — отвечаю я, задыхаясь. — Всегда. Только твой.

Потом я лежу у него на груди, слушая, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у испуганной птицы. Плед укрывает нас обоих. Ночь обнимает тишиной.

— Что бы ни случилось, — говорю я в темноту, — мы справимся. Слышишь? Мы.

— Справимся, — эхом отзывается он, целуя меня в макушку.

Но даже в его голосе я слышу то, что чувствую сама. Глубоко внутри, там, где не достают поцелуи и обещания, прячется ледяной комок страха.