Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

Я смотрю ему в глаза и чувствую, как комок подступает к горлу.

— Знаете, — начинаю я, и мой голос слегка дрожит. — Когда я была маленькой, у нас были очень тяжелые времена. Мама работала на двух работах, денег едва хватало на еду. И она часто повторяла мне: «Любовь, дочка, — это когда ты готова отдать последнее, просто чтобы другой человек улыбнулся. Не потому что он тебе должен, а потому что его улыбка для тебя дороже всего на свете». Тогда я не понимала. Думала, это просто красивые слова. А сейчас… — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Сейчас я понимаю. Я готова отдать всё. Свою гордость, свои принципы, свою жизнь, если понадобится. Просто чтобы он был счастлив. Даже если… даже если это счастье будет не со мной.

Я замолкаю. В комнате тихо. Дед смотрит на меня, и я вижу, как меняется его лицо. Суровая маска трескается, и под ней проступает что-то живое, ранимое.

Он молчит долго. Очень долго. Я уже начинаю думать, что сказала что-то не то.

Потом он неожиданно улыбается. Это не широкая улыбка, а так, легкое движение губ, но она преображает его лицо, делая его почти добрым.

— Моя Катя точно так же говорила, — тихо произносит он, и его голос теряет металлические нотки. — Слово в слово. Когда мы познакомились, у меня не было ничего. Вообще. Я жил в общаге, доедал макароны, ходил в одном пальто. А она была из очень обеспеченной семьи, дочь профессора. Родители её были в шоке. «Нищий, бесперспективный, жених из подворотни». А она сказала им: «Мне не нужны его деньги. Мне нужен он». И ушла из дома. Просто собрала вещи и ушла. Ради меня.

У него на глазах выступают слезы. Он не пытается их скрыть, не отворачивается. Просто сидит и смотрит на меня, и эти слезы текут по его морщинистым щекам.

— Я думал, таких больше нет, — продолжает он, и его голос срывается. — Думал, вывелся этот сорт. Думал, Сашка так и будет менять своих гламурных кукол, пока не состарится и не поймет, что прожил жизнь впустую. А тут ты… Ты похожа на неё. Не внешне, а вот здесь, — он прикладывает руку к сердцу. — Такая же настоящая.

— Я не похожа, — качаю головой, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слезы. — Я обычная. У меня даже образования нет.

— Образование — дело наживное, — отмахивается он. — Душа — нет. Ты, Алиса, необычная. Ты настоящая. И я это вижу. И за это я тебя уважаю.

— Значит… — я боюсь задать вопрос, но должна. — Значит, вы не будете лишать его наследства? Мы можем быть вместе?

Он смотрит на меня. И в его глазах мелькает что-то странное — смесь хитрецы и стальной решимости.

— Буду, — неожиданно говорит он.

У меня сердце падает куда-то вниз, в пятки. Мир на секунду меркнет. Я, наверное, неправильно расслышала.

— Что? — переспрашиваю я шепотом.

— Буду лишать, — повторяет он твердо. — Слышала правильно.

— Но… но вы же сказали, что я настоящая… что я похожа на неё… Почему?

Он смотрит на меня, и вдруг в его глазах загорается веселый, почти мальчишеский огонек.

— А потому, девочка, что если он останется с деньгами, он никогда в жизни не узнает, чего на самом деле стоит. Ни себя, ни тебя. Он так и будет жить в золотой клетке, думая, что мир состоит из «Амазонок» и «Мерседесов». Пусть побудет бедным. Пусть снимет квартиру, устроится на работу, посчитает деньги до зарплаты. Пусть поймет, что счастье — это не когда у тебя есть яхта, а когда есть ради кого просыпаться по утрам.

— Но… как же бизнес? Как же всё, что вы строили?

— Бизнес я оставлю вам, — спокойно говорит он, будто речь идет о покупке хлеба в магазине. — Когда умру. А пока… пусть Саша докажет, что он мужчина. Что может содержать семью сам. Своими руками, своей головой. Без дедушкиных миллионов и папиных связей. Идет?

Я смотрю на него, открыв рот. Я не верю своим ушам.

— Вы серьезно? — переспрашиваю я. — Это не шутка?

— Абсолютно, — он улыбается уже открыто. — И знаешь что? Я, кажется, начинаю тебя любить, девочка. Ты вернула мне надежду. Ты напомнила мне мою Катю. Сидишь тут, вся в слезах, но не гнешься. Борешься. За него борешься.

У меня на глазах снова выступают слезы, но теперь это слезы облегчения и благодарности.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо вам огромное.

— Не за что, — он кряхтя встает с кресла, опираясь на трость. Подходит ко мне и, наклонившись, по-отечески обнимает за плечи. От него пахнет деревом, табаком и чем-то родным. — Добро пожаловать в семью, Алиса.

В этот момент дверь распахивается, и в комнату влетает Саша. Видимо, не выдержал ожидания.

— Ну всё? — выпаливает он, переводя взгляд с меня на деда и обратно. — Вы убили друг друга или можно жить спокойно?

Дед усмехается, глядя на внука.

— Живите, — говорит он. — Только теперь придется тебе, Сашок, раскошеливаться. Я вас с контентом подписал.

Саша смотрит на меня. Я улыбаюсь сквозь слезы и киваю. Он выдыхает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к себе так крепко, что хрустят кости.

— Я же говорил, — шепчет он мне в волосы. — Будь собой. Этого достаточно.

— Идите чай пить, — ворчит дед, направляясь к двери, но в его ворчании слышится тепло. — А то остыл уже ваш чай. Пойду велю новый самовар ставить. По-настоящему. По-нашему, по-старинному.

Он выходит, а мы остаемся вдвоем в этой большой комнате, пропахшей памятью и любовью.

— Я испугалась, — признаюсь я, уткнувшись носом в его плечо.

— Я тоже, — смеется Саша. — Но теперь всё хорошо. Правда?

Я смотрю в окно, где дед уже идет по дорожке к дому, где, наверное, из трубы скоро пойдет настоящий самоварный дым, и чувствую, как внутри разливается тепло.

— Правда, — отвечаю я. — Теперь всё хорошо.

Глава 18

Притяжение еще сильнее

Когда Саша возвращается в комнату, я и дед сидим за столом, как старые приятели. Чай давно остыл, но пирожные мы почти прикончили. Дед, улыбаясь в усы, травит байку про то, как в молодости ухаживал за бабушкой, и я искренне смеюсь, представляя его, тогдашнего, отчаянного и влюбленного.

— Что здесь происходит? — голос Саши с порога звучит так растерянно, что я чуть не