Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

Дед крякает, отставляя чашку. — Твоя невеста, внук, меня очаровала. — Он подмигивает мне, и я чувствую, как краска заливает щеки. — Поздравляю. Ты сделал правильный выбор. Впервые в жизни.

Саша переводит взгляд на меня. В его глазах — целая буря: удивление, надежда и какой-то мальчишеский испуг. Я улыбаюсь ему самой теплой улыбкой, на которую способна.

— Ты ему рассказала? — тихо спрашивает он, ставя кофе на край стола.

— Всё, — киваю я. — Честно.

— И он… — Саша не решается договорить, боясь спугнуть удачу.

— Он не лишает тебя наследства, — дед, как всегда, режет правду-матку. — Но денег пока не дам. Ни копейки. Будешь работать, как нормальный человек. Иди, устраивайся на нормальную работу, крутись сам. Пока не докажешь мне и, главное, самому себе, что ты чего-то стоишь без моего золотого парашюта.

Саша замирает. Смотрит на деда, потом на меня. В комнате повисает тишина, в которой слышно, как тикают старые часы в углу. И вдруг его лицо озаряет такая счастливая, широкая улыбка, какой я у него еще не видела.

— Дед, ты серьезно? — переспрашивает он, и голос его срывается от нахлынувших чувств.

— Абсолютно, — усмехается тот, но в глазах у него — тепло. — И еще одно. Если ты обидишь эту девочку, я тебя своими руками придушу. Понял? Она не чета тем пустышкам, которых ты раньше приводил.

— Понял, — выдыхает Саша. Он в два шага пересекает комнату и крепко обнимает деда. — Спасибо. За всё.

— Не за что, — дед хлопает его по спине, но я вижу, как он растроган. — Ладно, идите. У вас, наверное, дел невпроворот. А я старый, мне отдыхать пора. И завтрак мне тут не нужен, забирайте свои кофе.

Мы прощаемся, и я чмокаю деда в колючую щеку. На улице уже вечереет, воздух в саду густой и сладкий от цветущих трав.

— Не верится, — тихо говорит Саша, беря меня за руку. Его ладонь горячая и чуть влажная. — Ты это сделала. Ты его очаровала. Я думал, будет скандал, битье посуды…

— Я просто была собой, — пожимаю плечами. — Рассказала, что думаю. Наверное, он давно ждал, что кто-то скажет ему правду.

— Этого достаточно, — он останавливается и притягивает меня к себе, прямо посреди дорожки. — Слышишь? Этого всегда достаточно. Ты — это всё, что мне нужно.

— Саша… — шепчу я, уткнувшись носом ему в грудь.

— Я люблю тебя, Алиса.

— Я люблю тебя, Александр.

Мы целуемся в саду, под сенью старых лип, и я чувствую, как тает последний холодок страха где-то в груди. Мы справимся. Всё будет хорошо.

В загородный дом мы возвращаемся, когда совсем стемнело. Журналисты у ворот исчезли — видимо, устали ждать сенсаций и разъехались по более теплым местам. Телефоны, которые мы наконец-то рискнули включить, сначала взорвались уведомлениями, а потом покорно замолчали.

— Вымоталась? — спрашивает Саша, закрывая за нами дверь.

— В ноль, — признаюсь я, мечтая только о душе и подушке.

— Иди в душ. Я приготовлю ужин.

Я удивленно вскидываю бровь: — Ты умеешь готовить?

— Я много чего умею, — усмехается он, и в его глазах мелькает что-то такое, отчего внутри разливается приятное тепло. — Удивишься.

Я иду в душ. Горячая вода, смешанная с ароматной пеной, смывает напряжение, дорожную пыль и остатки страхов. Я стою под тугими струями, закрыв глаза, и прокручиваю в голове события этого безумного дня. Месяц назад я боялась будущего. А сейчас… сейчас у меня есть он. Есть мы. Есть надежда. И, кажется, есть ужин.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в большое махровое полотенце, наспех вытираю волосы и, оставляя мокрые следы, иду на кухню, ведомая умопомрачительным ароматом.

Саша стоит у плиты спиной ко мне, что-то помешивает в кастрюле. На нем только джинсы, низко сидящие на бедрах, открывающие полоску загорелой кожи на пояснице. Я замираю в дверях, разглядывая игру мышц на его спине, широкие плечи, то, как он сосредоточенно склонил голову. Желание накрывает меня горячей волной, вытесняя всю усталость.

— Вкусно пахнет, — говорю я, и мой голос звучит хрипловато.

Он резко оборачивается. Его взгляд скользит по мне — мокрой, раскрасневшейся после душа, в одном полотенце, с влажными волосами, разбросанными по плечам. В его глазах мгновенно загорается тот самый, знакомый до дрожи, голодный огонь.

— Ты пахнешь еще лучше, — произносит он, и голос его садится до хриплого шепота.

Я делаю шаг вперед. — Ужин подождет?

— Подождет, — выдыхает он, выключая конфорку.

В два шага он преодолевает разделяющее нас расстояние. Его руки ложатся мне на талию, обжигая даже через ткань полотенца. Он притягивает меня к себе так резко, что я выдыхаю ему прямо в губы. Полотенце, соскользнув, мягкой грудой падает к нашим ногам.

— Алиса, — шепчет он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде — обожание, нежность и дикое, первобытное желание. — Ты невероятна.

— Я знаю, — шепчу я в ответ, чувствуя, как бешено колотится его сердце о мою грудь. — А теперь заткнись и поцелуй меня.

Он коротко, удивленно смеется и тут же целует. Жадно, глубоко, отнимая дыхание.

Мы даже не пытаемся дойти до спальни. Прямо на кухне, на прохладном мраморном полу, он берет меня. Я сижу на нем верхом, и его сильные пальцы сжимают мою талию, направляя меня. Его губы на моей шее, на ключицах, на груди… Я запрокидываю голову, теряя счет времени и реальности, растворяясь в sensations, которые он дарит.

— Саша, — стону я, впиваясь пальцами в его плечи. — Саша…

— Я здесь, — его хриплый шепот у самого уха. — Я всегда здесь. Навсегда.

Мы двигаемся в одном, бешеном ритме. Отчаянно, жадно, прекрасно. Я впиваюсь ногтями в его кожу, он глухо стонет, прикусывая зубами мою ключицу. Весь мир сужается до точки нашего соприкосновения. Мы есть друг у друга. И больше ничего не нужно.

Когда шторм стихает, я бессильно падаю на него, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Мы оба тяжело дышим, мокрые от пота. Он гладит меня по спине, пальцами путается в моих влажных волосах, целует в макушку.

— Ты моя, — шепчет он, когда дыхание немного выравнивается. — Слышишь? Навсегда.

— Навсегда, — эхом отзываюсь я.

Мы лежим на полу, в свете неяркой лампы, переплетенные, счастливые и опустошенные. За окном — глубокая ночь, усыпанное звездами небо и абсолютная тишина.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо говорю я, водя пальцем по его груди.

— О чем?

— О том, что самый лучший пункт в нашем дурацком контракте — это тот, который мы нарушили самым первым.

Он тихо смеется, и его смех отдается вибрацией