Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

— Я постараюсь ему понравиться, — говорю я, скорее убеждая себя, чем его.

— Просто будь собой, — Саша берет меня за руку, сжимает её, передавая тепло и поддержку. — Помни, я рядом. Что бы ни случилось. Этого достаточно.

Мы идем по гравийной дорожке к массивной дубовой двери. Прежде чем я успеваю постучать или позвонить, дверь открывается.

На пороге стоит он.

Высокий, гораздо выше, чем я представляла. Прямая спина, седые волосы, зачесанные назад, и лицо, похожее на маску из мореного дуба. Но главное — глаза. Пронзительно-голубые, колючие, они буквально впиваются в меня, сканируют с ног до головы. В руке — массивная трость с серебряным набалдашником, но чувствуется, что она ему нужна не столько для опоры, сколько для устрашения.

— Здравствуйте, — говорю я, чувствуя, как пересыхает в горле. Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.

Он молчит целую вечность. Потом отворачивается и сухо бросает через плечо:

— Проходите.

Мы входим в дом. Внутри пахнет деревом, воском и сухими цветами. Обстановка не кричит о деньгах, она говорит о них шепотом. Старинная добротная мебель, картины в тяжелых рамах, горки с фарфором. И повсюду — на столиках, на стенах, на каминной полке — фотографии женщин. Молодая девушка в платье пятидесятых, женщина с младенцем на руках, элегантная дама в шляпке. Бабушка Катя. Её присутствие здесь ощущается физически.

— Садись, — дед указывает тростью на старинный диван в гостиной, обитый выцветшим бархатом. Сам он грузно опускается в высокое кресло напротив, ставит трость между колен и опирается на неё руками, как на шпагу.

Я сажусь на самый краешек дивана, Саша — рядом. Сердце колотится где-то в горле.

Повисает тишина. Неловкая, звенящая, как натянутая струна.

— Чай? — спрашивает дед неожиданно, и от этого вопроса, заданного таким тоном, будто он выносит приговор, я вздрагиваю.

— Да, спасибо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он, не поворачивая головы, тянется к маленькому серебряному колокольчику на столике и звонит. Тонкий мелодичный звук разрезает тишину. Почти сразу появляется женщина в скромном платье и переднике, безмолвно забирает заказ и исчезает. Мы снова остаемся втроем.

Я рассматриваю узор на ковре, чувствуя на себе тяжелый взгляд.

— Итак, — голос деда звучит неожиданно громко, и я поднимаю голову. Он смотрит прямо на меня. — Вы та самая девушка, из-за которой мой внук готов отказаться от всего. От бизнеса, от положения в обществе, от будущего, которое я для него выстроил.

Я чувствую, как краснеют щеки.

— Я не просила его об этом, — отвечаю я тихо, но твердо. — И не заставляла. Это его решение.

— Знаю, — он усмехается, и в этой усмешке проскальзывает что-то человеческое. — Сашка всегда был упрямым, как сто чертей. В меня. Если он что-то вбил себе в голову, его не переубедить ни деньгами, ни угрозами. Это я в нем уважаю.

— Я люблю его, — выпаливаю я, понимая, что тянуть резину нельзя. — Правда. Не за деньги, не за…

— Любовь, — перебивает он меня, и его голос становится жестким. — Молодые люди так легко бросаются этим словом. Для вас это эмодзи с сердечками и совместные фото в Инстаграме. А что вы, Алиса, знаете о любви на самом деле? Что вы готовы отдать за эту любовь?

Я смотрю ему в глаза. В них не враждебность, а какой-то стальной, испытующий интерес.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я не философ. Но я знаю точно: я готова на всё, чтобы он был счастлив. Даже уйти, если пойму, что мое присутствие делает его несчастнее, чем отсутствие. Если я — это угроза его семье, его будущему… Я уйду. Сама.

Дед смотрит на меня долго. Очень долго. Пауза затягивается настолько, что я начинаю слышать стук собственного пульса в ушах.

— Саша, выйди, — говорит он вдруг, не отрывая от меня взгляда.

— Дед, — Саша напрягается всем телом, подается вперед. — Давай без этих штучек. Мы приехали вдвоем, значит и…

— Выйди, я сказал, — голос деда звучит непререкаемо. — Хочу поговорить с девушкой наедине. Без сопливых подсказок. Или ты мне не доверяешь?

Саша смотрит на меня, в его глазах тревога и вопрос. Я чувствую, как его рука сжимает мою. Я делаю глубокий вдох и киваю ему.

— Все хорошо, — шепчу я. — Иди.

Саша нехотя встает, бросает на деда тяжелый взгляд и выходит, плотно закрывая за собой дверь.

Мы остаемся вдвоем. Тишина становится почти осязаемой.

— Рассказывай, — говорит дед. — Всю правду. От начала и до конца. Без прикрас и без того, что он тебе велел говорить. Про то, как вы встретились на самом деле.

И я рассказываю.

Я рассказываю всё. Про маму, про её долги, про то отчаяние, когда кажется, что мир рухнул. Про бар, где я мыла полы, и про то, как в этом баре появился он — молодой, красивый, пахнущий дорогим парфюмом и деньгами. Про его безумное предложение, которое сначала показалось мне оскорбительным, а потом — единственным спасательным кругом.

Про контракт. Про пункт «без чувств». Про то, как мы пытались быть деловыми партнерами и как с треском провалили этот эксперимент.

Я рассказываю про Веронику, про её подлость, про вечеринку, где всё раскрылось. Про тот ужас, когда я думала, что всё потеряно. Про скандал, который мы пережили.

Я не скрываю ничего. Даже самые стыдные моменты: как я ревновала, как злилась, как хотела сбежать, как плакала по ночам, боясь признаться себе, что влюбилась в собственного работодателя.

Дед слушает молча. Он не перебивает, не задает вопросов, не комментирует. Его лицо непроницаемо. Только глаза — эти пронзительные голубые глаза — неотрывно следят за мной, ловят каждую эмоцию.

Когда я замолкаю, во рту пересохло, а в глазах щиплет от подступивших слез. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не разреветься.

— Тяжело тебе пришлось, девочка, — неожиданно мягко говорит он. — Но ты не сломалась. Не прогнулась. Выжила.

— Не умею по-другому, — пожимаю плечами, стараясь улыбнуться. — Мама учила быть сильной.

— Это хорошо, — он кивает, и в его взгляде впервые мелькает что-то похожее на одобрение. — Саше нужна сильная женщина. Очень нужна. Слабые рядом с ним не выживают. Он же как ураган — сносит всё на своем пути. Нужен якорь, который удержит. Ты справишься?

— Я не слабая, — говорю я тихо, но твердо.

— Вижу, — он откидывается на спинку кресла, и впервые за всё время его поза становится чуть менее напряженной. — А теперь скажи мне, Алиса, глядя в глаза: ты действительно любишь его? Не