Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

прекращается ни на секунду. Вибрация сменяется звонком, звонок обрывается, чтобы уступить место вибрации от сообщения, и тут же начинается новый звонок. Это похоже на сигнал тревоги.

Я с трудом разлепляю глаза. Солнце уже вовсю заливает комнату, золотистые лучи лежат на одеяле, танцуют на стенах. Саша спит рядом, расслабленный и теплый, одна его рука крепко обнимает меня за талию, прижимая к себе, лицо зарыто в мои волосы. Он даже не шевелится, его дыхание ровное и спокойное. А мой телефон на тумбочке продолжает бесноваться, как заведенный.

— Что за черт… — шепчу я сиплым со сна голосом, чувствуя, как в груди зарождается смутная тревога.

Я осторожно высвобождаюсь из объятий Саши, стараясь его не разбудить, тянусь к телефону. Едва я касаюсь экрана, как он загорается, и у меня перехватывает дыхание. Экран похож на новогоднюю елку — он весь горит уведомлениями, они сыплются бесконечным потоком, одно за другим, иконки приложений пестрят красными цифрами.

47 пропущенных от мамы.

32 от Руслана.

15 от неизвестных номеров, определенных как «Возможный спам», но вряд ли это спам.

128 непрочитанных сообщений в WhatsApp.

Значок Инстаграма превратился в красный круг с тремя цифрами — сотни, нет, тысячи уведомлений. Лайки, комментарии, сообщения от незнакомцев.

Я сажусь в кровати, прижимая холодный телефон к груди, пытаясь осознать масштаб бедствия. Сердце колотится где-то в горле. Кто-то умер? Что-то случилось? Открываю первое попавшееся сообщение — от Лены, подруги с работы, с которой мы иногда переписываемся в вотсапе.

«Алиса, это ты??? Это же ты на фото?»

И ссылка. Короткая, страшная в своей простоте ссылка на новостной сайт.

Я зажимаю пальцы в кулак, чтобы они не дрожали, и нажимаю на ссылку. Браузер открывается, и мир вокруг перестает существовать.

На экране — фотография. Наш контракт. Каждая страница, каждый пункт, каждая подпись. Снимки четкие, профессиональные, без единого пятна или купюры. Видно каждую букву, каждую цифру. Видно мою подпись, выведенную дрожащей рукой в том кафе. Видно подпись Саши. А рядом — заголовок, набранный жирным шрифтом, который бьет прямо в солнечное сплетение:

«Любовь за деньги: как наследник миллионера купил невесту. Эксклюзив, документы, подробности».

Воздух кончается. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не слушаются. Я смотрю на эти фотографии, на этот заголовок, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Это случилось. То, чего я боялась все эти месяцы. Наш секрет, наша ложь, наша сделка — теперь это достояние всей страны.

— Саша, — шепчу я, и голос срывается. — Саша, проснись.

Он не реагирует. Только что-то бормочет во сне и крепче прижимает меня к себе, думая, что я просто ворочаюсь.

— Саша! — я уже не шепчу, я кричу, тряся его за плечо. — Саша, вставай! Проснись!

Он вздрагивает, открывает глаза. Смотрит на меня мутным, сонным взглядом, пытаясь сфокусироваться.

— Алиса? — голос хриплый, низкий. — Что случилось? Ты чего?

— Посмотри, — я просто протягиваю ему телефон, вложив его в руку. Слов нет. Только этот горящий экран.

Он смотрит. Несколько секунд вглядывается в экран, щурясь со сна. А потом я вижу, как меняется его лицо. Сонливость исчезает мгновенно, как будто ее стерли ластиком. Глаза становятся ледяными, челюсть сжимается так, что на скулах выступают желваки. В них — холодная, сосредоточенная ярость.

— Сука, — выдыхает он, и в этом слове слышится не ругательство, а констатация факта. — Она это сделала. Сука.

— Это Вероника? — шепчу я, хотя ответ знаю и так.

— Кто же еще, — он садится в кровати, берет свой телефон с тумбочки. Я вижу, как загорается его экран — там та же картина. Сотни уведомлений, пропущенные звонки, сообщения, мессенджеры разрываются. Он смотрит на это с каменным лицом.

— Саша, — в моем голосе паника, которую я не могу сдержать. — Саша, что нам делать?

— Думать, — он проводит рукой по лицу, растирая остатки сна. — Нужно думать. Не паниковать. Думать.

Но думать невозможно. Потому что телефон в моей руке снова начинает вибрировать, высвечивая на экране имя. Мама. Я смотрю на эти буквы и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Я должна ответить. Я не могу не ответить.

— Мам? — голос дрожит, я стараюсь говорить ровно, но получается плохо.

— Алиса! — мамин голос в трубке звенит от напряжения, в нем слезы, обида, непонимание. — Алиса, что это такое? Объясни мне сейчас же! Мне звонят какие-то журналисты! Представляются, спрашивают про тебя, про какого-то там олигарха! Я думала, это розыгрыш, послала их, а потом мне соседи говорят — в интернете статья! Это правда? Ты подписывала какой-то контракт? Ты продалась?

Я закрываю глаза. Вот оно. Слова, которых я боялась. Приговор от самого родного человека.

— Мам, я все объясню, только послушай…

— Объясни сейчас! — она уже не говорит, она кричит, и в этом крике слезы. — Ты стала… этой… эскортницей? Торгуешь собой за деньги? Я тебя так воспитывала?

— Мама, нет! Это совсем не то! Я не…

— А что тогда? — она всхлипывает. — Весь интернет говорит, что ты — наемная невеста! Что он тебя купил, как вещь! Что у вас контракт, как в бизнесе! Ты представляешь, что я сейчас чувствую?

— Мам, пожалуйста, дай мне сказать…

— Я не хочу слушать! — ее голос срывается на крик. — Я думала, ты нашла нормальную работу, думала, ты строишь карьеру, думала, у тебя все хорошо! А ты… ты опозорила нас! Всю семью! Что я скажу на работе? Что скажут соседи? Как мне людям в глаза смотреть?

— Мама, прошу тебя…

— Не звони мне больше, — говорит она ледяным, чужим голосом. — Ты мне больше не дочь.

Короткие гудки.

Я сижу, прижимая телефон к уху, и смотрю в одну точку. Внутри что-то обрывается, падает в пустоту, разбивается вдребезги. Мама. Самый близкий человек. Она отказалась от меня. Не дослушав, не поняв, не захотев понять.

— Алиса? — Саша трогает меня за плечо, и его голос доносится как сквозь вату. — Алиса, что случилось? Что она сказала?

Я поворачиваю к нему голову, и по щекам текут слезы. Я даже не заметила, когда начала плакать.

— Мама, — шепчу я. — Она сказала… она сказала, что я ей больше не дочь. Что я опозорила семью.

Саша прижимает меня к себе, крепко, до хруста, гладит по голове, целует в макушку.

— Прорвемся, — говорит он, и я чувствую, как вибрирует его голос. — Обязательно прорвемся. Я рядом. Я никуда не денусь.

Но я чувствую по его голосу, слышу фальшивую ноту — он сам не верит в то, что говорит. Слишком много ударов сразу. Слишком много.

Следующие несколько часов превращаются в один сплошной, тягучий, бесконечный кошмар.

Мы не выходим из