Запасные крылья - Лана Барсукова

на речку, туго спеленатую снежным покрывалом, он видел в ней не водное препятствие, а место для рыбалки. Скулы сводило от желания тишины. И чтобы видеть только переливчатую стрекозу, качающуюся на поплавке. И не здесь, а где-нибудь на Волге, подальше от этого неприветливого края. Он неопределенно махнул рукой.

Зуев, которому кровь из носу нужно было совершить нечто героическое, что могло бы спасти его от последующих разборок вокруг дедовщины, понял это по-своему. Взмах руки командира он истолковал как разрешение действовать по собственному усмотрению.

Никто не успел глазом моргнуть, как он встал во весь рост и, подбадривая сам себя дурацкой улыбкой, двинулся к избушке. Стрежак в это время высматривал лучший угол подхода и не заметил самовольное выдвижение Зуева.

Через пару секунд раздался выстрел. Зуев упал.

Все прилегли, вжавшись в снег, набитый ледяными иголками. Казалось, что тишина тянется вечность. Стрежак впервые так отчетливо слышал собственное сердце. Оно бухало горячим молотом, раскалывая ребра, как хрупкую наковальню.

Потом раздался еще один выстрел.

Сквозь снег, в который вжался Стрежак, этот выстрел прозвучал чуть глуше. И каким-то необъяснимым образом полковник понял, что этот выстрел последний. Он знал, что все закончилось. И даже знал, как именно.

Стрежак встал и, медленно переставляя вязнущие в снежном плену ноги, пошел к Зуеву. Тот зашевелился и неловко, некрасиво пополз навстречу Полкану.

– Вставай, урод, – прохрипел полковник.

– Он стрелял в меня! – срываясь в истерику, крикнул Зуев.

Стрежак грубо сорвал с головы лейтенанта шапку-ушанку. Поверху, ровнехонько по самому краю, зияла дыра, обрамленная темным ореолом подпаленной ткани.

– Вот и выяснили, – мрачно и тихо, как будто про себя, сказал Стрежак. – Стрелять он умеет. Снайпер от Бога.

– Он мог меня убить! – потрясенно повторил Зуев.

– Если бы хотел, убил бы.

В голосе Стрежака не было никакого сочувствия, что больно задело Зуева. Задело до того, что он вышел из ступора и вернулся к своей обычной многословной манере.

– Товарищ полковник, вот верите, всю жизнь вспомнил… Вот ведь мразь! Упал, думал, все, кранты. Можно сказать, в сантиметре от смерти был. Прямо как второй раз родился. Промазал, чукча чукотская, – нервно засмеялся Зуев.

– Он не промазал, – оборвал его Полкан. – Пожалел он тебя, урода.

– Как же? Промазал и второй раз пальнул. Хорошо, что я между снежных кочек залег, не достать. Мне бы только до него добраться…

– Руки коротки, – горько усмехнувшись, буркнул Стрежак.

Зуев подумал, что Полкан редкая сволочь. Сочувствия от него не дождешься. Но все же факт стрельбы и риска для жизни отрицать невозможно. Так что, когда начнутся разборки, у Зуева на руках будут не самые плохие расклады. Все же жизнь его висела на волоске, а это что-нибудь да значит. Немного повеселев от этих мыслей, он сказал:

– Готов действовать, несмотря на перенесенный, можно сказать, предсмертный ужас. – И взял под козырек.

Стрежак ничего не ответил. Он смотрел поверх головы Зуева, как будто тот перестал для него существовать.

Василий Иванович смотрел на избушку, заранее зная, что увидит там.

Он пошел один. Ссутулившись против ветра, по-бычьи наклонив голову вперед, плотно сжав губы, он шел скорбной походкой человека, который приближается к неотвратимому финалу истории, не им начатой, но выбравшей его для заключительной сцены. Ноги вязли в снегу, он выдирал их и переставлял, как тяжелые гири. «Пронеси сию чашу мимо меня», – всплыло в памяти. Он не помнил, откуда это. Да и неважно. Нутром знал, что не пронесет. Воронка событий подхватила его, как щепку, и теперь он подчинен логике этого потока.

Сзади что-то кричали. Советовали пригнуться, подождать подкрепления. Он только морщился от этих звуков, ненужных на фоне того, что ему предстояло увидеть.

Стрежак не ошибся. Толкнув ветхую, прогнившую дверь, он переступил неестественно высокий порог, как будто забывший погрузиться в землю вместе со всем строением. Дальше не пошел. Сел на заиндевевший порог, как на лавку, и тупо смотрел, как тоненькая струйка крови медленно, как будто из последних сил, подползает к его сапогам. Темная полоска во мраке избы отсвечивала блеском жидкого металла и напоминала змею. Стрежак непроизвольно отдернул ногу и заплакал.

В тот момент он не знал, что слезы на пороге рыбацкой избушки, где застрелился рядовой Танат Ятгыргын, лишь предвестники больших рыданий, которые будут сотрясать его тело через несколько часов.

Гречка

Зинаида легко согласилась остаться с Витюшей, потому что оказывать услугу важным людям ей казалось полезным и правильным. А полковник в ее глазах был человеком солидным. Почти как начальник колонии, только имеет дело с вольным контингентом. Ну, или почти с вольным.

Она слышала от соседей, что сын полковника страдает странными вспышками температуры. Что медицина разводит руками и советует надеяться на то, что с возрастом само пройдет. И что полковничья жена трясется над единственным сыном, как Кощей над яйцом. Соседи врать не станут. В узком мирке военного поселения именно сарафанное радио было самым достоверным источником любой информации – от генеральского меню до вероятности войны с Китаем.

Зина согласилась посидеть с больным ребенком, хотя устала накануне как собака. В колонии работа адская, ни на минуту не расслабишься. Заключенные не просто так попали сюда. Раньше таких называли лихими людьми, лиходеями. Зинаида их боялась, а потому ненавидела. Никому не спускала ни малейшей провинности, сразу докладывала начальству, за что заслужила среди заключенных кличку Сука Крашеная.

Обидно было за крашеную. Ярко-рыжие волосы были природным даром. Но природа, как скупой бухгалтер, выдав премию в виде роскошных волос, сэкономила на прочих статьях. Все остальное было блеклое и какое-то невыразительное. Низковатая, без талии, похожая на тумбочку на крепких ножках, Зинаида смотрела на мир из-под низких бровей, лишь изредка улыбаясь тонкими бледно-розовыми губами.

Да и кому улыбаться? Женатым мужчинам улыбаться опасно, жены в волосы вцепятся. А свободные или пьют, как не в себя, или бывшие заключенные. Другие на Колыме не задерживались. Не хватало ей еще с таким жизнь связать. Лучше уж одной.

Жизнь колебалась в пределах от «скучно» до «скверно». Зинаида тянула лямку собственной нескладной судьбы, отыгрываясь на заключенных за серое колымское небо и такую же серую, скучную жизнь.

Стрежак был видный мужчина, ну а то, что суров и неулыбчив, так это в глазах Зины только добавляло ему очков. На то он и мужчина, чтобы быть столпом порядка. Повезло Варваре. Непонятно, за какие заслуги Господь подогнал ей такого мужа. Семья Стрежака рисовалась в воображении Зинаиды как мощная бетонная свая, обвитая вьюнком. Свая – это Василий. А тоненький стебелек – Варвара. От этой