Запасные крылья - Лана Барсукова

Она так торопилась к нему, что, покончив со спасением гречки, даже не стала оттирать сковороду, чего никогда себе прежде не позволяла. Так и закинула в мойку вместе с припаянными огарышами. Грязная, изуродованная остатками подгоревшей крупы, сковорода остывала, насытившись сполна.

Освободившись от гречки, Зинаида пулей понеслась к Вите. Вот теперь она обязательно поставит градусник и, если надо, даст лекарство. Хорошо, что мальчик терпеливый попался. Это он в Василия, тот тоже лишний раз рот не раскроет.

Влетев в квартиру Стрежаков, Зинаида еще с порога позвала:

– Витя! Ты как?

В ответ тишина. Зинаида даже обрадовалась. Значит, согрелся и уснул. Пусть спит, сон лечит, это она точно знала.

Она тихонько подошла к детской кроватке и заглянула в просвет между складками овчинного тулупа. Бережно возведенная ею конструкция сбилась, Витя, похоже, метался внутри своего кокона, нарушив весь порядок. Вместо аккуратного мехового обрамления лица получилась какая-то мешанина одеял и овчины, откуда торчал только один глаз и ярко-красная щека. Все остальное утопало в горячих складках этой берлоги.

Зина освободила лицо мальчика и ахнула. В груди повеяло сквозняком, предвещающим беду. Она прикоснулась к ребенку и чуть было не отдернула руку. Он напоминал раскаленную сковородку, и она, плохо соображая, стала дуть на Витю. Как будто остужала горячий чай. Витя горел адским пламенем. Его дыхание вырывалось сиплым хрипом.

Ужас обуял Зину. Из последних сил ее сознание цеплялось за надежду, что если горит, то живой, еще не все потеряно. Она ринулась к спасительному шкафчику за лекарством. Пузырек стоял особняком, на первой линии, заботливо подготовленный Василием.

С лекарством наперевес Зина ринулась в комнату, где догорал мальчик.

– Витя, открой рот! – кричала Зина, пытаясь пальцами разжать его зубы.

Он не реагировал и не видел ее. Глаза закатились, тело сотрясала конвульсия, словно сквозь него пустили электрический ток. Витя безвольно загребал руками, выгибался, как будто невидимый кукловод дергал за ниточки маленькое детское тельце.

Зина, крича и подвывая от страха, наконец-то разжала рот и прямо из горлышка трясущимися руками стала вливать вязкую пахучую жидкость в узкую щель между мелкими, как речной жемчуг, зубками. Но Витя не глотал. Лекарство выливалось, скользя липкой змейкой по губам, ложбинке подбородка, и утекало вниз, сползая по шее, на которой пульсировала голубая жилка. И только грубый овчинный мех жадно впитывал тягучий сироп.

Зина не сдавалась, остервенело продолжая лить лекарство. Оно продолжало растекаться.

Судорожно раскидав тулуп и одеяла, Зина ногами оттолкнула их подальше и попыталась растормошить Витю. Она подняла его за плечи и повторяла как заведенная: «Ну ты чего? Чего ты? Витя, открой глазки». Витя болтался в ее руках как тряпичная кукла. Голубая жилка сдалась, ее силы закончились, она перестала пульсировать. Витя дернулся и затих, сохранив на лице выражение мучительного изумления: почему все так, а не иначе?

Дикий страх подгонял Зину к порогу. Она рванула, и убежала бы, но запнулась об овчинный тулуп, который, будто специально, поймал ее за ноги, чтобы удержать, не позволить совершить эту глупость. Зина на четвереньках переползла через овчинную западню, сделала глубокий вдох-выдох и, взяв себя в руки, убрала одеяло на диван, а тулуп на вешалку.

Женщина в черном

За телом рядового Таната Ятгыргына приехала мать.

Никому не хотелось встречаться с ней. Даже те, чья совесть была совершенно чиста, старались по большой дуге обходить маленькую сморщенную женщину, одетую во все черное. Из-под траурного платка, повязанного каким-то необычным манером, паклей выбивались волосы, обильно тронутые сединой. Внешне она была значительно старше своего паспортного возраста и напоминала старую раненую ворону, которую ради забавы подстрелили из рогатки.

Все формальности были улажены, пакет документов сложен в отдельный канцелярский конверт и выдан ей на руки, под роспись. Всем хотелось одного: чтобы она уехала как можно быстрее. Вместе с телом, которое совсем недавно было ее сыном.

Удивительно, но мать Ятгыргына никого ни в чем не обвиняла, не задавала никаких вопросов. Молча, не мигая, смотрела в лица, как будто там были для нее все ответы и все разъяснения.

– Может, она того? – шептались офицеры. – Тронулась?

– Чужая душа потемки, а чукотская душа тем более. Снега и льды стали частью их сознания, сформировали особый архетип, – философски изрек подполковник, чья жена на Большой земле работала искусствоведом, и потому он старался сохранить за собой имидж самого образованного офицера.

И хотя отсылки к архетипам вызвали лишь кривые улыбки, в целом утвердилось мнение, что чукотская мать не такая, как мать из-под Рязани или Калуги. Те, громко проклиная, расцарапали бы лица тем, кто не уберег, не сохранил их чадо. А эта молчит и смотрит, смотрит и молчит. И только веки дрожат, как у припадочной. Сухие глаза с дрожащими веками напоминали прицелы, сквозь которые она словно выискивала мишень. И никто не хотел попасть под огонь этих черных глаз, от которых исходил почти осязаемый поток тугой энергии, так не вяжущийся с дряблыми щеками, тронутыми ранними морщинами.

На пальцах этой женщины не было свободного места. Крупные пластины перстней теснили друг друга. В основном это были костяные планки, посеревшие от времени. Они напоминали бельевые пуговицы, на которых кто-то накорябал какие-то черточки и точки, едва ли претендующие на звание орнамента. Глядя на эти украшения, меньше всего думалось об искусстве ювелиров, но вспоминались ветра, талые снега и шершавые языки оленей, способные обточить костяные пластины до состояния гладкого покоя.

В этом ряду выделялся перстень, возмущающий взгляд своей нарочитой яркостью и какой-то буйной нарядностью. Неправильной формы, величиной с фасолину, этот камень был закован в металлический корсет, из которого выпирал всеми своими буграми и впадинами. Камень имел тот неопределенный цвет, который, как хамелеон, казался то радостно-зеленым, то угрюмо-болотным.

Стрежаку доложили, что мать Ятгыргына приехала и скоро уедет, но не настаивали на встрече с ней. Все понимали, что ему сейчас не до чужих сыновей и их матерей. Да и вряд ли он вообще понял, что ему говорят.

Весть о смерти малолетнего Вити разнеслась по гарнизону молниеносно. Стрежак еще не вернулся с поимки дезертира, а майор Петрунин уже оповестил коллег о случившемся. У майора сестра работала в местной больнице, и она в лицах, сопровождая прикладыванием платочка к уголкам глаз, рассказала о трагедии. Как поступил вызов от какой-то соседки, как фельдшер Лидия Ивановна установила факт смерти, как потом целая бригада медиков дежурила в квартире, ожидая возвращения отца и матери. Еще Петрунин со слов сестры говорил, что сцена была жуткая. Мать, Варвара, выла и валялась по