Запасные крылья - Лана Барсукова

полу, как припадочная. Стрежак не отдавал тело, ходил с ним из угла в угол, как зверь в клетке, не проронив ни слова, ни слезинки. И только Лидия Ивановна смогла как-то все разрулить и организовать похороны. Родители были не в состоянии. На похоронах они еле волочили ноги, подхваченные под руки сердобольными соседями, и напоминали живых мертвецов. А еще Петрунин, понизив голос, почти шепотом рассказывал, что сестра слышала, будто бы Лидия Ивановна запретила приходить на похороны соседке, той самой, что позвонила. Хотя никаких претензий к ней не было. Та вроде даже лекарство давала, бутылек был почти пустой.

Всем хотелось подробностей. Но Петрунин быстро иссяк. Тогда жены офицеров постарались разжиться новостями у той соседки, которая вроде бы оставалась с ребенком. Но та быстро исчезла. Говорят, уволилась из колонии, разумеется, по собственному желанию. И уж точно по собственному отправилась на Большую землю. Это желание было всем понятно.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Для младшего лейтенанта Зуева горе в семье Стрежака стало подарком судьбы. Полкан бы не спустил на тормозах историю с дезертиром, распутал бы все узелки до единого. Всплыло бы многое, чему место на дне. А так Полкану не до Ятгыргына и, стало быть, тьфу-тьфу, не до Зуева. Теперь неуставные отношения волнуют Полкана, как папиросы некурящего. Зуев прикидывал, сколько времени понадобится, чтобы полковник восстановился. По-любому выходило, что и Рохля, и Парамонов успеют благополучно дембельнуться. А при отсутствии живых свидетелей никто разборок устраивать не будет. Зуев, не замеченный прежде в сентиментальности, пару раз даже закидывал голову и всматривался в ночное небо, чтобы найти ту самую счастливую звезду, под которой родился.

В небо смотрела и мать Ятгыргына. Смотрела неотрывно, пытаясь по звездным дорожкам размотать свою боль и впитать от звезд силу, чтобы жить дальше.

Перед отъездом из части она попросила показать ей казарму, в которой жил сын, и познакомить с командиром. Просила она так, как будто повелевала. По крайней мере, никому в голову не пришло ей отказать.

Зуев не жаждал этой встречи, но его желания никто не спрашивал. Он, как бандероль, принял мать из рук дежурного и повел в казарму.

– Ваш сын был хорошим солдатом, – сказал он только ради того, чтобы заполнить паузу.

– Молчи, – велела мать.

Она шла сзади и буравила его взглядом, отчего ему было неуютно и неожиданно сильно разболелась голова. На мгновение ему показалось, что не он ведет ее в казарму, а она, как конвоир, сопровождает его.

В казарме он показал аккуратно застеленную постель на втором ярусе нар и, сделав скорбное лицо, сказал:

– Вот здесь отдыхал после несения боевых дежурств ваш сын, рядовой Танат Ятгыргын.

– Молчи, – зыркнула мать. Потом добавила: – Отойди.

Он отошел на пару шагов и с любопытством наблюдал, как эта черная женщина гладит подушку, а потом, вывернув ладони вверх, проводит по ней всем веером многочисленных перстней.

Вдруг она отпрянула, резко и как-то брезгливо, повернулась к Зуеву и требовательно сказала:

– Это не его подушка. Зачем обманываешь?

Зуев опешил. Он знал, что вчера постель поменяли. На днях придет новое пополнение, и никто не захочет спать на оставшемся от жмурика, а шила в мешке, как известно, не утаишь. Неважно, что он умер не во сне, и вовсе не на этой подушке. Однако примета плохая, как ни крути. Хорошо, что удалось договориться с каптерщиком и разжиться новой подушкой и почти новым матрацем. Зуев был рад, что оперативно, можно сказать, в упреждающей манере решил этот щекотливый вопрос.

– С чего вы взяли? Уверяю вас, это его подушка. – Зуев настаивал, чтобы быстрее покончить с этой историей. – Мы бережно сохранили все, что может облегчить боль утраты…

– Врешь, – отрезала мать и отошла от нар.

Они направились к выходу. Зуев облегченно вздохнул, надеясь на скорое окончание этой тягостной аудиенции, но ошибся. У выхода эта дерзкая и грубая женщина повернула назад и, как черный пиратский корабль, поплыла в глубь казармы. Лейтенант даже растерялся от неожиданности.

– Выход там, – кивнул он на дверь.

– Ждать буду, – сказала мать, меряя шагами проход между двухъярусными нарами.

– Чего?

– Когда все придут.

– Вы хотите познакомиться с товарищами сына? – догадался лейтенант.

– Увидеть хочу, – как будто себе под нос тихо сказала она.

– Личный состав сейчас занят приемом пищи, – не сдавался Зуев.

– Ждать буду.

– Но это не так быстро, как кажется. Организмы молодые, аппетиты, сами понимаете.

Он прикусил язык, догадавшись, что про молодые и здоровые организмы говорить в этой ситуации не вполне уместно.

– Ждать буду, – повторила она.

Зуев понял, что ее не развернуть. Она как большая коряга, застрявшая между камней. Годами может лежать, пока не сгниет. Проще сделать то, что ей взбрело на ум.

Сбегав в столовую, Зуев поторопил взвод и привел его в казарму. Построив личный состав, он хотел толкнуть короткую, но сильную речь про товарищество и дружбу народов, но на первых звуках его голоса эта грубая женщина сморщилась и властно перебила:

– Помолчать можешь?

– В каком смысле? – опешил Зуев.

Его не удостоили ответом. В полной тишине женщина пошла вдоль строя, вглядываясь в лица парней. Кого-то она оглядывала мельком и быстро переходила к следующему. Около некоторых задерживалась и долго изучала их лица. Казалось, что ее глаза подсвечиваются внутренним пламенем, отчего никто не мог выдержать ее взгляд. Дойдя до Рохли, мать встала, развернулась к нему всем корпусом и скрюченными пальцами потянулась к его лицу. Рохля отпрянул. Мать медленно опустила руки, как будто случайно проведя по его груди тыльной стороной ладони, цепляя перстнями неровности его гимнастерки. Усмехнулась, словно кислотой плеснула, и пошла дальше.

Парамонов чувствовал, как пот струится по лицу. Как холодит между лопатками внезапный приступ страха. Во рту разлилась дурнота, отчего глотать слюну стало противно до омерзения.

Шаг за шагом черная ворона приближалась к Сереге Парамонову. Поравнявшись с ним, она встала как вкопанная и уперла в него тяжелый, немигающий взгляд. Смотрела долго и неотрывно, словно видела кино с его участием. В этот момент сам Серега против своей воли увидел лицо Таната и готов быть поклясться, что слышит его голос. «Меня нельзя бить. У меня мать шаманка». Его зрачки расширились от ужаса, и в этот момент мать Ятгыргына подняла руку, худобой и сухостью больше напоминающую куриную лапку, сжала костлявые пальцы в подобие кулака и, странно выкрутив его, ткнула в Серегу. Он думал, что она хочет ударить его, но нет, на удар это не было похоже. Скорее легкий тычок, как будто карга поставила на нем печать всей армадой