Запасные крылья - Лана Барсукова

На мгновение ему показалось, что зеленый шишковатый камень, который выделялся размером и сочностью цвета, засветился изнутри, меняя окрас от изумрудного до болотного, и медленно погас. Серега покачнулся и испугался, что теряет сознание.

– Мне нехорошо, – тихо, в никуда сказал он.

– Нехорошо у тебя впереди, – так же тихо ответила женщина.

Затем мать Ятгыргына повернулась и быстро пошла к выходу. Зуев не посмел ее сопровождать.

Она ушла, а взвод остался стоять на месте. Шеренга не шевельнулась даже тогда, когда Зуев дважды крикнул команду разойтись. И лишь через пару минут, словно оттаивая, строй пришел в движение, растекаясь по казарме наподобие весенних ручейков.

Адрес

Перед отъездом мать Ятгыргына попросила встречи с человеком, который первым увидел ее сына мертвым, с полковником Стрежаком. Ей скупо и жестко отказали, пряча глаза и бледнея лицом. Никто ничего не объяснял, считая информацию о трагедии в семье полковника излишней. Получив отказ, женщина развернулась и молча вышла из здания, где располагалась канцелярия.

На крыльце остановилась и застыла, как часовой. Ждать пришлось недолго. Вскоре майор Петрунин спешной походкой попытался проникнуть в канцелярию ради какой-то печати. Он издалека заметил черную фигуру и прикидывал, как бы ее половчее обойти. Но мать встала поперек двери.

– Разрешите пройти, – вежливо сказал майор.

– Как найти главного? – скупо спросила мать.

– В Кремле. Но вас туда вряд ли пустят, – пошутил Петрунин и тут же устыдился неуместности юмора в этой ситуации.

– Мне Кремль не нужен.

– А что нужно?

– Адрес.

– Чей?

– Кто сына ловил.

– Стрежака? Полковника Стрежака, – поправился майор.

– Он, – кивнула мать.

– Не имею права разглашать такие сведения.

– Не разглашай. Адрес давай.

– Еще раз повторяю. Я искренне сочувствую вашему горю, приношу соболезнования…

– Адрес, – перебила женщина в черном.

– Гражданка, повторяю, это конфиденциальная информация, я не имею права раздавать адреса офицеров. Тем более посторонним.

– Я не посторонняя. Я мать.

– Ну не Стрежаку же вы матерью приходитесь. – В голосе майора прорезалось раздражение. – Давайте закончим этот разговор. Разрешите пройти.

Женщина не сдвинулась.

– Дурак, – равнодушно сказала она. – Это ему надо.

– Сомневаюсь, что ему сейчас хоть что-то надо, – буркнул майор.

– Надо.

– И что же, по-вашему, ему надо?

– Надо мне в глаза посмотреть.

Майор растерялся.

– Послушайте, – сказал он. – Я понимаю, что вы хотите найти виновных, но поверьте, полковник Стрежак точно не виноват.

Мать не шелохнулась.

Тогда, понизив голос, как будто выдает государственный секрет, майор тихо добавил:

– Говорят, он плакал, когда нашел вашего сына. Грозился всех под трибунал подвести.

– Почему они спокойно ходят?

– Ему не до того сейчас. Поверьте, совсем не до того.

– Он забыл о моем сыне?

– Ну можно и так сказать, – неопределенно промычал майор.

– Что может быть больше, чем смерть? – спросила мать.

Петрунин помолчал.

– Другая смерть, – выдержав паузу, скорбно сказал он.

Впервые женщина молчала и ждала продолжения.

– Возможно, я не должен это говорить, но иначе вы не уйдете. Прошу вас по-человечески. Не трогайте Стрежака. По крайней мере, сейчас. Он сына похоронил.

– Когда?

– Что – когда? – переспросил Петрунин. – Когда похоронил?

– Когда умер?

– В тот же день, что и рядовой Танат Ятгыргын. Бывает же такое. Так что сами понимаете, ему не до того…

– Дурак, дай адрес, – грозно и требовательно сказала женщина. – Это ему надо.

Почему-то эта незамысловатая фраза поселила сомнение в душе майора Петрунина. А может, дело вовсе не во фразе, а во взгляде, остром, как штык, и требовательном, как приказ командира. Прежняя уверенность сдувалась, посаженная на этот штык. А может, и вправду встреча с женщиной, которая в тот же день потеряла сына, принесет полковнику Стрежаку если не облегчение, то хотя бы смирение с потерей. Не он один, как говорится.

Оправдывая себя тем, что она все равно своего добьется и если не он, то другой даст адрес, майор пригнулся и прямо на ухо шепнул улицу и номер дома, добавив:

– Только я вам ничего не говорил, если что.

Женщина не удостоила его даже кивком. Молча сдвинулась, освобождая путь, и каждый пошел своей дорогой. Майор Петрунин в канцелярию за печатью на дорожную квитанцию, а мать Ятгыргына – в дом Стрежака, где не осталось ни одного, даже самого крохотного, светлого места, чтобы поставить печать горя.

Подарок

Дверь в квартиру Стрежака была не заперта. Если бы кто-то и вздумал этим воспользоваться, вынося что-то ценное, ни Василий, ни Варвара не заметили бы пропажи. Их как будто уже не осталось на этом свете. Просто некуда было девать свои ненавистные тела, которые приходилось волочить на себе, дожидаясь смерти. А так хотелось поскорее уйти из мира, где для них не осталось ничего, кроме боли. Туда, где их ждет сын или совсем ничего нет, а значит, нет и боли.

Иногда к ним, не стучась, заходила фельдшер Лидия Ивановна, приносила продукты и выбрасывала те, что оставляла раньше. Говорила дежурные слова про необходимость хоть что-то кушать и сама стыдилась их бессмысленности. Давала успокоительные таблетки, понимая их бесполезность, пыталась развлечь пустыми разговорами просто ради того, чтобы в доме звучали хоть какие-то звуки помимо воя Варвары.

Соседи заглядывали с каждым днем все реже. Людям было совестно отсвечивать своим благополучием на фоне чужого горя.

Василий и Варвара медленно, но уверенно отгораживались ото всех, словно отплывали на льдине в океан страдания, не желая больше приставать ни к какому берегу. Океан глушил все звуки. Вот и скрип двери не услышали, головы не повернули, когда в комнату вошла маленькая, вся в черном женщина. Высокие скулы словно подпирали глазные щелки, в которых плескалась бездонная темнота.

Не только хозяева проявили полное равнодушие к гостье, но и она обошлась без приветствий, без представления, без каких-либо попыток завязать разговор. Молча посмотрела на застывшего мужчину и сидящую на полу, качающуюся из стороны в сторону женщину, обвела взглядом комнату и пошла по квартире, бормоча и жадно, как собака, втягивая воздух. Как слепая, шарила руками, прикасаясь ко всему, что встречалось на пути. Рядом с овчинным тулупом, что висел в прихожей, забуксовала. Запустила в овчинные завитки свои унизанные перстнями руки и выдернула их, словно обжегшись. В скрюченных пальцах осталась шерсть, выдранная вместе с кожей.

Обошла все кругом, потом села на пол, прямо напротив Варвары, и стала покачиваться, пытаясь попасть с ней в один ритм. Это был странный и жуткий танец на двоих, в котором сначала вела Варвара. Но вот ее инициативу перехватили, она стала ведомой, словно управляемой той, что сидела напротив. Их движения из однообразных стали приобретать