Это по любви - Рина Райт

Он вскидывает бровь. Взгляд — горячий, тягучий, обволакивающий. Медленно подходит, останавливается в двух шагах, стягивает пиджак, бросает на спинку стула. И смотрит. Как же он смотрит.

Дыхание учащается.

— По какому поводу… — голос у него хриплеет. — Такая встреча?

Я чувствую, как в уголке губ поднимается лукавая улыбка, и не опускаю глаз.

— По поводу выпуска. И того, что ты приехал раньше… — делаю короткую паузу, намеренно не отводя взгляда. — Ну? Порадовала?

Он усмехается — коротко, по-мужски.

— Пиздец как, — хрипло, но абсолютно честно.

Пальцы непроизвольно крепче сжимают ножку бокала, тонкое стекло едва звенит о ноготь. Ток под кожей становится почти осязаемым — от запястий к плечам и ниже, в живот.

— Ты голоден? — тяну время, оттягиваю неизбежное, сама себе не веря. — Я заказала еду, — ставлю бокал на поверхность столешницы и провожу пальцем по экрану телефона, на котором ещё открыт заказ. — Курьер будет через двадцать минут.

Он делает ещё шаг и замирает так близко, что я чувствую его запах: тёплый, чуть горький, до боли знакомый. На внутренней стороне бедра мелко подрагивают мышцы, в горле становится сухо, и качание ноги само собой замирает.

— Я голодный. Но голод у меня другой, — произносит он негромко, почти касаясь губами моего уха.

От этого шёпота мурашки взлетают вверх по шее, ладони вспыхивают теплом, и дрожь пробегает до кончиков пальцев. Я делаю вдох — глубокий, как перед прыжком, — и не отступаю. Я здесь. И я его хочу.

Боже, как же я его хочу.

Его ладони ложатся мне на бёдра — тёплые, широкие, уверенные. Кожа под его руками сразу начинает гореть, будто к ней подносят тлеющий спичечный коробок. Хочется этих ожогов везде — на талии, на спине, на груди, на шее.

— Значит, не будем ждать курьера? — пытаюсь звучать игриво, но слышу как дрожит голос.

— Не будем, — качает он головой, и в этом простом ответе столько спокойной жадности, что у меня перехватывает дыхание.

Следующая секунда — и он подхватывает меня, легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, пальцы сами вплетаются в прохладные, чуть влажные волосы. По позвоночнику пробегает горячая волна., на коже вспыхивают мурашки. Ноги скользят по его бокам и обнимают его бёдра, а его ладони жадно сминают мои ягодицы, и от этого внизу живота мгновенно наливается тяжёлое, сладкое тепло. Сердце стучит уже не в груди — везде, в горле, на запястьях, в висках.

Я не боюсь и не закрываю глаза. Смотрю ему в лицо — близко, очень — вижу, как дёргается кадык, как углубляется ямочка у него на щеке, и изнутри тянет улыбнуться.

— Не уронишь? — шепчу, едва коснувшись губами его губ.

— Только на постель, — отвечает он так же тихо, почти в мои губы, и его тёплое дыхание обжигает сильнее любого вина.

Глава 32

Янковский несёт меня в спальню.

Пламя свечей качается от нашего шага, на стене дрожит наш размазанный силуэт. Он опускает меня на край кровати — бережно — и не отпускает ладоней. У нас у обоих сбитое, поверхностное дыхание. Его тёмный взгляд скользит по моему телу — медленно, жадно, на секунды замирает на груди. Сквозь тонкое кружево соски стыдливо и дерзко проступают наружу. От этого по коже бегут мурашки, будто кто-то провёл кончиком пера от ключиц к животу.

— Охуенная ты, Ника, — хрипит он, взгляд не отпускает. — Целиком бы съел.

От его низкой, грубой похвалы низ живота тут же сладко тянет. Больно-приятно.

— Не думала, что я похожа на стейк, — голос предательски хрипит; от волнения тянет в сторону шутки — пусть тонкой, но защиты уже почти нет.

Ник усмехается уголком рта — коротко, как всегда, — и нависает надо мной, опираясь одной рукой о постель. Подушечками пальцев второй руки мягко проводит по линиям ремней на моей талии, тело отзывчиво тянется за его лаской.

— Ты лучше любого стейка, — произносит уже тише. — Слишком живая, чтобы сравнивать.

Его ладони скользят выше — по рёбрам к кружеву, — и из груди вырывается тихий выдох. Кожа под его пальцами горячо откликается, по ним пробегает тонкая дрожь, словно от разряда. В горле пересыхает, облизываю губы. Я ловлю его взгляд — в нём голод, нетерпение, желание, жажда.

Обнимаю за шею, тяну к себе первой. Ник и не думает сопротивляться — он просто целует. Сначала едва-едва, будто пробует мои границы, а их нет — всё стёрто подчистую; пальцы дрожат, а по шее вверх взлетают мурашки. Поцелуй углубляется, выдох срывается на тихий звук, внизу живота тянет сладко и остро. Он прижимает меня ближе, а я отвечаю охотно, без защиты и иронии, с открытым «возьми меня» в каждом касании.

Я веду ладонью по его рубашке вверх — под тканью тёплые мышцы, знакомая упругая теплота. Сердце бьётся в такт моему, не тише. Пуговица за пуговицей — плечи становятся лёгкими, лопатки будто расправляются, в груди тесно от желания, а внизу живота тяжелеет тёплая, нетерпеливая волна. Ник небрежно избавляется от рубашки, затем от брюк вместе с боксёрами. Нервно облизываю губы, ловя момент, когда из белья выпрыгивает его член — большой, длинный, перевитый пульсирующими венами, с гладкой головкой, на кончике которой блестит влажная капля.

Его член идеален. Мне не нужно напоминать, какой он на вкус. Во рту скапливается вязкая слюна, а томительное жжение между ног лишь усиливается.

— Потрогай себя, — просит хрипло, а я, как заворожённая, смотрю, как его ладонь ложится на свой член и ласкает его.

Завожу руки назад и щёлкаю застёжкой на лифе, не очень элегантно откидываю лифчик на пол. Стягиваю трусики, и когда руки уже тянутся к ремешкам портупеи, Ник качает головой:

— Это оставь.

Киваю, сжимаю левой рукой грудь, пока правая спускается ниже по животу и накрывает лобок. Там уже мокро, но не настолько, сколько бы хотелось. Средний палец будто сам собой давит привычным круговым движением. Механические, простые движения — но сам факт, что у меня есть зритель, всё меняет: делает бесконечно острее, посылает по нервам ток.

Дыхание становится шумным, кусаю губы, ускоряю темп, выгибаюсь в пояснице, чтобы сразу после вжать бёдра в кровать, а пятками упереться в мнущуюся простыню. И продолжаю кружить пальцем над пульсирующим клитором — под пронизывающим взглядом Ника.

— Умница, продолжай.

Он нависает сверху, гладит по щеке и волосам одной рукой, а другой ведёт