Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Я создала нам цифровые следы – банковские счета с историей транзакций на сотни тысяч фунтов, профили в социальных сетях с фотографиями с благотворительных вечеров (украденные с чужих страниц, отфотошопленные так, чтобы лица были размыты, но узнаваемы), упоминания в светских хрониках. Катарина Стерлинг существовала уже три года, спонсировала реставрацию викторианских особняков и коллекционировала редкие артефакты. Её спутник, Феликс Торнхилл, был консультантом по античному искусству с безупречной родословной и склонностью к закрытым аукционам.

Идеальная пара для маскарадного бала.

Осталось последнее – приглашения.

Я взломала систему рассылки Холлоуэя, скопировала шаблон, внесла наши имена в список гостей в самый конец, где их вряд ли проверят. Один клик – и два приглашения ушли на печать в ближайшую типографию, работающую круглосуточно.

Я откинулась на подушки, и кровать заскрипела – жалобно, протяжно. Закрыла ноутбук. Выдохнула – долго, медленно, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, из шеи, оседает где-то внизу живота тяжёлым грузом усталости.

– Готово, – пробормотала я в тишину, закрывая глаза. – Мы в списке. Завтра заберём приглашения.

Тишина.

Слишком долгая тишина.

Я открыла один глаз.

Оберон всё ещё сидел на стуле, но тело его обмякло. Голова склонилась набок, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Ресницы – длинные, тёмные – веером лежали на скулах. Дыхание ровное, глубокое, грудь поднималась и опускалась в медленном, гипнотическом ритме.

Он спал.

Я застыла, наблюдая.

В полумраке, под мигающим неоном, он выглядел… другим. Моложе. Уязвимее. Линии напряжения, которые обычно были вырезаны на его лбу, между бровями, разгладились. Губы слегка приоткрыты. Дыхание мягкое, почти беззвучное.

Он выглядел как человек. Не как король. Не как бессмертный фейри, правивший Летним двором сотни лет.

Просто… измученный мужчина, который слишком долго держался. Который забыл, как отпускать.

Что-то сжалось в груди – тугое, болезненное, словно кто-то намотал проволоку вокруг сердца и медленно затягивал.

Не смотри на него так, Кейт.

Но я не могла оторвать взгляд.

Чёрт.

Я не должна была этого чувствовать.

Не должна была замечать, как его ресницы дрожат во сне. Как губы расслабились. Как руки, обычно напряжённые, готовые к драке, лежат безвольно на коленях.

Не должна была хотеть… что? Коснуться? Убрать прядь волос, упавшую на лоб? Проверить, тёплый ли он?

Это опасно, Кейт. Опасно и глупо.

Но я всё равно сделала это.

Я тихо сползла с кровати, осторожно перенося вес на исцелённую ногу. Лёгкое покалывание в лодыжке – будто отсидела, – но не боль. Зелье Морриган сделало своё дело. Подошла к шкафу на носках, стараясь не скрипеть половицами.

Вытащила единственное тонкое одеяло – серое, с запахом нафталина и старости, грубое на ощупь, но тёплое.

Подошла к нему. Осторожно. Беззвучно. Каждый шаг – как шаг по минному полю.

Накинула одеяло на его плечи.

Мир взорвался движением.

Он дёрнулся. Инстинкт сработал раньше, чем сознание. Мышечная память хищника, который никогда не спит по-настоящему. Золотые глаза распахнулись, дикие и спутанные, полные остатков сна и чего-то первобытного.

Его рука метнулась вверх молниеносно, и пальцы сомкнулись на моём запястье раньше, чем я успела вдохнуть. Раньше, чем успела отпрыгнуть.

Захват был железным. Пальцы обхватили кость крепко, неумолимо, как тиски. Не больно, но я не могла вырваться. Тепло его кожи просочилось сквозь мою, жгучее и пульсирующее, слишком реальное. Я почувствовала его пульс под пальцами. Быстрый. Сильный. Ударяющий в ритме моего собственного.

Мы замерли.

Его взгляд встретился с моим. Всё ещё дикий, полный остатков сна и инстинкта, который шептал: угроза, опасность, защищайся.

Секунда.

Две.

Вечность.

Его взгляд упал на моё лицо – близко, слишком близко – и что-то изменилось в золотых глазах. Потемнело. Смягчилось.

Я видела момент, когда он понял, что это я. Что я не угроза.

Что я… помогала.

Пальцы разжались. Медленно. Неохотно.

– Кейт, – выдохнул он хрипло, и голос прозвучал ниже, чем обычно. Сонный. Опасный. Сырой. – Прости. Я…

– Всё нормально, – перебила я, потирая запястье. Кожа горела там, где он касался – жгучая, пульсирующая, будто его пальцы оставили ожоги. – Рефлекс. Я понимаю.

Он посмотрел на одеяло на плечах. Потом на меня. Что-то мелькнуло в золотых глазах – удивление? непонимание? – и я не смогла расшифровать.

– Зачем? – спросил он тихо.

– Потому что ты идиот, который заснул на стуле, – буркнула я, отступая на шаг. Нужна была дистанция. Пространство между нами. – И я не хочу, чтобы ты замёрз и умер до того, как мы найдём твой Осколок. Чисто практические соображения.

Его губы дрогнули. Улыбка – медленная, тёплая, разрушительная.

– Конечно. Практические.

– Именно.

Он потянул одеяло выше, укутываясь, и выдохнул что-то неразборчивое в ткань. Голос прозвучал мягко. Интимно.

– Маленькая дерзость.

Моё сердце пропустило удар.

Я вернулась к кровати, чувствуя, как щёки горят в темноте.

Идиот. Он идиот.

А я…

Я закрыла глаза, чувствуя, как его голос – мягкий, тёплый, интимный – эхом отзывается в груди.

Я ещё большая идиотка.

***

Я проснулась от холода.

Комната была погружена в темноту – неон за окном погас, оставив только слабый, призрачный свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь щели в шторах. Тишина. Глубокая. Густая. Давящая.

Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, обхватив себя руками. Зуб на зуб не попадал. Дрожь сотрясала тело – мелкая, неконтролируемая, идущая изнутри, из костей, из самой сути.

Чёрт. Когда стало так холодно?

Я отдала ему единственное одеяло.

Гениально, Кейт. Просто охренительно.

Я попыталась заснуть снова. Зажмурилась. Стиснула зубы до боли в челюсти. Натянула куртку поверх себя – бесполезно, слишком тонкая, ткань не держала тепло.

Холод пробирался сквозь одежду, сквозь кожу, добирался до костей – ледяной, пронизывающий, безжалостный.

– Кейт.

Я замерла.

Его голос в темноте – низкий, хриплый от сна, обволакивающий.

– Ты дрожишь.

– Нет, – солгала я, и зубы предательски клацнули, разрушая ложь.

Тишина. Я почувствовала его взгляд в темноте – тяжёлый, оценивающий.

Потом – шорох ткани. Скрип стула. Шаги по полу – босые ноги по грязному ковру, мягкие, почти беззвучные.

Кровать прогнулась под его весом.

Матрас накренился в его сторону, и я почувствовала его тепло – волной, обещанием, спасением.

Я открыла глаза.

Оберон лёг рядом – на краю, оставляя между нами пространство в ладонь, невидимую границу – и накинул одеяло на нас обоих. Ткань упала мягко, укрывая, и его запах окутал меня – лес, дождь, что-то дикое и древнее.