Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева

Она повернулась. В глазах — злость и тревога одновременно. И что-то ещё. То, что отзывалось во мне слишком живо, слишком опасно и остро.

— Я же сказала, я тебе не врала. Не знаю, что и кого, где и когда ты видел. Но это не могла быть я, — прошептала жена, будто это в самом деле могло убедить меня. — Ты… ты просто поверил им. Не мне.

Вот тут внутри качнулось что-то тёмное.

«Им».

Она до сих пор делала вид, будто всё решили моя мать, сестра или та же Азра, которая когда-то в слезах первой созналась, что вынужденно покрывала подругу, пока та лгала, изворачивалась и обманывала свою семью. Будто я был слепым быком, которого могли повести за верёвку.

Нет.

Я мог закрыть глаза и уши, не обращая внимания на чужие языки. И закрывал. Ещё с того дня, как впервые увидел её и влюбился по уши с первого вдоха, решив что женюсь на ней. Но не мог закрыть глаза на то, что видел сам.

— Очередное твоё враньё, Алия, — резко перестроился.

Машина мягко встала в другой ряд. Жена инстинктивно вцепилась в сиденье при повороте. За окном уже мелькали навесы рынка, тенты, людские фигуры, движение. Я свернул с основной дороги туда, где начиналась старая парковка. Город здесь редел, шум растворялся, оставляя пространство, запах пыли и специй, наравне с рваными тенями навесов. Под таким небом любой человек чувствует себя маленьким. Уязвимым.

Молчание упало в салон тяжёлой плитой.

Я не хотел смотреть на неё, но всё равно видел, как побелели её пальцы, как дрогнули ресницы. Она пыталась удержаться, но с каждой пройденной минутой нервничала всё сильней. И от этого, как ни странно, мне становилось почти спокойно.

Потому что если ей страшно — это хорошо. Страх не врёт. Страх не играет. Страх вывернет наизнанку всё то, что я хочу вытащить на протяжении последних шести лет.

Давно пора...

Я свернул на узкую дорогу и остановил машину. На том самом месте, где внутри меня тогда что-то сломалось и больше не срослось.

Заглушил двигатель.

Секундная тишина ударила по ушам.

И только тогда я повернулся к Алие полностью.

Она сидела по-прежнему напряжённая, красивая до боли, чужая и своя одновременно. Притягивая взгляд к той же линии шеи. К тем же губам, от которых у меня сносило крышу. Прошли годы, а она… только прекраснее.

Как сплошное наказание судьбы.

— Выходи, Алия, — постановил мрачно.

Она посмотрела на меня так, будто я приказал ей шагнуть в пропасть.

— Здесь?.. — растерялась. — Почему здесь?..

Не собирался опять применять силу, наклонился ближе скорее по инерции, рефлекторно. Слишком близко. Так, что она снова почувствовала меня кожей, дыханием, памятью.

— Всё ещё не понимаешь? — произнёс тихо.

Она моргнула. А я не стал больше ждать. Вышел сам. Вытащил наружу и её. Крепко перехватив за руку, преодолел ещё с два десятка шагов. Остановился. Поставил её снова к себе лицом.

— А теперь? Начинаешь понимать? Давай, вспоминай, Алия. Шесть лет назад. Ты стояла на этом самом месте. Я позвонил тебе. Спросил, где ты. И ты ответила. Что ты ответила мне, Алия? Давай, повтори. Повтори всё то, чем ты меня заживо похоронила. В тот день. Под этим самым солнцем. Говори правду. Или, клянусь Всевышним, на этот раз я лично заставлю тебя.

Я смотрел на неё и видел, как в её голове что-то переворачивается, ломается. Не истерика. Не крик. Не слёзы.

Осознание.

То самое выражение, которое невозможно сыграть. Когда человек вдруг понимает, где он стоит. Не просто на рынке. Не среди людей, криков и запахов специй. А здесь. На этом куске пыльного асфальта между навесами и лотками, где шесть лет назад её голос в телефоне разрушил наш брак.

Её зрачки расширились. Губы дрогнули, будто тело первым вспомнило то, что разум ещё пытался отрицать. Дыхание сбилось, стало резким, неровным, болезненным. Не от жары. Не от толпы. От страха.

Настоящего. Глухого. Того, который поднимается из живота и сдавливает горло.

— Ну? — сказал я тихо.

Даже слишком тихо для того, что и самого рвало меня изнутри.

— Вспоминай.

Она моргнула. Раз. Второй. Я видел, как слово застряло у неё в горле. Как она силилась вытолкнуть звук, но не могла, словно язык намертво прилип к нёбу.

— Я… — начала она и тут же захлебнулась этим «я».

Я шагнул ещё ближе. Не резко. Медленно. Чтобы она как следует прочувствовала, пространства для увиливания и лицемерия больше нет. Путей отступления тоже больше нет.

— Громче, Алия, — сказал, наклоняясь к ней. — Здесь шумно.

Предательница-жена судорожно втянула воздух. Плечи напряглись, будто она ждала удара.

— Я… сказала, что… — выдавила сипло, надломленно, чуждо, будто голос не её вовсе. — Что была…

Она замолчала. А меня накрыло.

Прошлым.

В нём — толпа. Плотная. Давящая. Люди плечом к плечу. Запах пота, мяса, специй, дешёвых духов. Я стою рядом со старшими — братьями отца. Вместе с теми, при ком нельзя резко сорваться. Нельзя уйти. Нельзя показать слабость. Нельзя бросить разговор и рвануть следом.

А она...

В светлом платье. На ходу поправляющая тончайший платок. Спешащая. Лёгкая. Сияющая. И тогда, когда я знаю, что её здесь быть не должно. Уже в тот момент внутри что-то падает в душу тяжёлым камнем, выбивая дыхание.

Я звоню.

— Где ты, любимая?

И слышу спокойное, без запинки, без тени сомнения: «У родителей».

Я до сих пор слишком чётко помню, как у меня потемнело в глазах. Как я уставился на экран телефона, будто он мог солгать сам. Как медленно поднял взгляд и увидел, как она ускоряется, как её фигура растворяется в людском потоке.

Я собирался пойти за ней. И пошёл.

Сделал шаг. Второй. Третий. Ускорился.

Но не успел. Она исчезла.

А сейчас...

— …у родителей, — выдохнула Алия.

И это как выстрел в грудь. Как окончательное подтверждение того, что всё это время я не сходил с ума.

Я медленно усмехнулся. Челюсть свело.

— Вот, — сказал я хрипло. — Наконец-то.

Она подняла на меня взгляд. В нём плескалась голая, неприкрытая паника. Такая, от которой сводило всё нутро.

— Ты это сказала, — продолжил я, не отрывая от неё взгляда. — Здесь. В тот день. В тот момент. И теперь, наконец, признала, — наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба. — А теперь признай и всё остальное, Алия. Просто признай. Это уже не так сложно.

Мать моего сына замотала головой. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Слишком резко.

— Нет.

— Нет?