Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

груди. Вчера в пылу страсти я была слишком увлечена, чтобы обращать внимание на детали. Опускаю глаза вниз, туда, где темнеет наша татуировка. Он не стал ни сводить ее, ни перекрывать. Прикасаюсь к выведенным на коже словам, и Эш зажмуривается. Нет, кое-что он все-таки изменил: from на for.

Интересно, когда он это сделал? Письма, адресованные Заку, открыли мне глаза на чувства Эша, но я и подумать не могла, что он запечатлеет их на своем теле. Эш цепляет меня за подбородок, чтобы поймать мой взгляд, устремленный в прошлое. Он написал то, что чувствует: Ashes falling for the Sky («Пепел влюбляется в небо»). Но сейчас он молчит. Может, потому что с тех пор все изменилось.

Татуировка и письма не могут стереть фотографию из бара, где он в компании красотки. Не могут они стереть и четыре месяца, проведенные вдали друг от друга, о чем он только что любезно напомнил. Ведь ничто не мешало ему все это время, как раньше, утешаться в объятиях едва знакомых девушек.

– Эш, скажи, а ты играл…

– С тобой?

– Нет, с другими.

Он смотрит на меня, и я не могу прочесть то, что вижу в его глазах. А поскольку он молчит, я продолжаю:

– Я видела фотографию тебя с той девушкой возле бара…

Мне не по себе, я как будто лезу не в свое дело – даже хуже, чем в тот раз, когда я ломилась к нему в номер. Я ведь знаю, что этого достаточно, чтобы его спугнуть. Но между нами все не так, как прежде. Мы больше не два студента, которые пытаются отвлечься от жизненных проблем при помощи секса без обязательств.

– Она ничего не значит.

– Я не спрашиваю, что для тебя значит эта девушка, просто…

– А я не о девушке, я о фотографии. У нас ничего не было. И давай я кое-что проясню: после тебя у меня вообще никого не было.

Я перевариваю услышанное. Еще несколько часов назад я думала, что для нас с Эшем все кончено. Что боль и неспособность нормально поговорить снова нас разлучат. Теперь же пусть мы и не все друг другу сказали, но хотя бы сделали первый шаг. При этом я не могу игнорировать тот факт, что сегодня он уедет. Может, мы слишком долго колебались и для нас уже поздно?

– Во сколько у тебя самолет?

Он снова наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, потом утыкается лбом в мой лоб.

– Мой самолет улетел три часа назад.

– Флэшбек – Братья

Oh brother, we go deeper than the ink

Beneath the skin of our tattoos

Though we don't share the same blood[43].

Brother, Kodaline

Несколько вступительных нот, сыгранных арпеджио[44], затем – аккорды, а вслед за ними – мелодия, одновременно мощная и меланхоличная.

– Очень красиво.

– Я сочинил ее для тебя. Рад, что тебе понравилось.

Я тронут его признанием, но меня тревожит пронизывающая музыку печаль.

– Я кажусь тебе таким несчастным?

Зак не отвечает, во всяком случае вслух. Его взгляд шепчет, что спрашивать бесполезно. Прошло много месяцев с тех пор, как мы похоронили бабушку и я утратил единственную опору в жизни. Когда меня признали дееспособным, я переехал к Заку – и так у него и живу. Увы, даже присутствие лучшего друга не помогает справиться с горем. Я пытаюсь скрыть это, тренируясь как проклятый под началом мистера Харрингтона и вовлекая Зака в бесконечные авантюры. Вот только я могу обмануть весь мир, но не его. Мне незачем говорить Заку, как у меня погано на душе и что я не знаю, как с этим справиться. Он и без того все понимает.

– Не волнуйся, я написал ее для тебя, но эта музыка не про тебя.

– А про кого тогда?

– Про нас, – отвечает он с широкой улыбкой.

Мне нравится, как она освещает лицо Зака; его жизнерадостность стала настоящим маяком в бесконечной мгле моего траура. И все же вряд ли он не понимает, что в его музыке звучат лед и пламя. Она одновременно светлая и мрачная. Только он знает все тонкости композиции.

– Спасибо. А слова уже придумал?

– Нет, зачем? Что, хочешь спеть мне? – шутит Зак. Уж кому-кому, а ему хорошо известно, что я начисто лишен слуха, – на свою беду, он как-то пытался научить меня петь.

Я не настолько безумен, чтобы угробить его творение своим «шедевральным» исполнением. Тем более что это очень личное произведение.

– Нет, разумеется нет. Но я бы мог их написать… Ну или мы можем попробовать написать вдвоем.

Его лицо озаряется светом, и я понимаю, что он о таком и мечтать не смел. Зак кивает, выражая согласие сразу и улыбкой, и глазами.

– Только я не знаю, с какой стороны подступиться.

Он встает, идет к столу и выдвигает ящик.

– Достаточно бумаги, карандаша – и вложить свою душу. Больше ничего не надо.

– Правда, карандаш нужен? Как я не догадался!

Следующие полчаса мы сидим каждый над своим листом, сосредоточенно шурша грифелем по бумаге. Потом сравниваем, что у нас получилось. Мы быстро замечаем, что во многом наши мысли схожи. Мы оба писали о нашей дружбе, о наших мечтах и о том, как мы не представляем жизни друг без друга.

– Мы написали одно и то же, – замечает Зак с лукавой усмешкой, как будто ждал чего-то подобного.

– Да?

Я признаю, что по смыслу мы почти совпали, но вот по форме… У меня стихи вышли грубые и неловкие, у Зака – складные и мелодичные. Тем не менее он кладет наши листы рядом и на каждом обводит отдельные строфы.

– Сейчас кое-что подправим и переформулируем. Ты со мной?

– Ладно.

Он направляет меня, объясняя про рифму и слоги, почему так можно, а так нельзя. Мозги закипают. Мы молчим, словно не знаем, с чего начать. Потом я решаюсь…

– Мне кажется, я кое-что придумал. Только не смейся.

– Не буду, обещаю, – заверяет меня Зак. – Давай, говори.

– Дурак, что ли? Не буду я говорить. Подожди, сейчас запишу.

Я вывожу слова на бумаге, а Зак читает, глядя мне через плечо. Когда я заканчиваю куплет, он наклоняется, чтобы обнять меня одной рукой. Ткнувшись лбом мне в висок, он благодарно шепчет:

– Из этого получится отличный припев.

Я тронут, хотя мне самому не очень-то нравится написанное.

– Эш, все, что ты напишешь, будет прекрасно, потому что наша дружба