Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

– Осторожно, будет щипать.

Я не даю Эшу подготовиться: беру его за запястье, отодвигаю руку и выливаю антисептик прямо на рассеченную бровь, потом позволяю снова прижать к ней бинт. Он морщится.

– Прости…

– Ничего, потерплю.

Эш терпел всю неделю: смерть мисс Паркс, новости о наследстве, мою беременность. Он был сплошным комком нервов, сдерживал себя изо всех сил и выпускал пар только в барах Блумингтона. И я его тоже не щадила. Я очень хотела его не осуждать, не накручивать себя из-за какой-то фотографии, но боль от осознания, что он проводит время с другими, взяла надо мной верх. Я держалась отстраненно, и мое ужасное настроение не давало нам сблизиться – до этого вечера.

Я смотрю на его ссадины… и невольно начинаю подсчитывать наши раны. Кого я пытаюсь исцелить? Его или нас? Боюсь, для нас бинта с антисептиком будет недостаточно.

Нам нужно наконец поговорить. По-настоящему, а не о ресторане и проклятом меню. За эту неделю Вероника и та чаще общалась с Эшем, а мы с ним умудрялись раз за разом обходить вопросы, которые волновали нас больше всего. По вечерам в общежитии, расстроенная всеми этими недомолвками, я попыталась вытянуть из подруги хоть какую-то информацию о его жизни в Нью-Йорке. Но Вероника упорно повторяла: «Вы видитесь каждый день, почему бы тебе не спросить у него?»

Она же предупредила меня, что сегодня мой последний шанс вскрыть нарыв молчания. Не припомню, чтобы она когда-то была так серьезна.

Так что сейчас я набираю полную грудь воздуха, словно собираюсь нырнуть в холодную воду. Шаг за шагом… Начнем с простого, с какого-нибудь вопроса, который я могла бы между делом задать ему в ресторане за последние семь дней.

– Ну и как тебе Нью-Йорк?

Он отвечает не сразу, возможно, удивленный не меньше моего, что я решила затронуть эту тему.

– Большой, грязный и шумный, – коротко описывает он свои впечатления.

– Тебе как будто нравится!

– До Нью-Йорка я не бывал в городе крупнее Луисвилла, поэтому я не был готов к такому бурному ритму жизни. Но ко всему рано или поздно привыкаешь…

Я думала, что привыкну к тому, что тебя нет рядом, но я ошибалась… А ты привык к тому, что меня нет?

– Ты вернулся к учебе?

– Нет, забил. Жизнь в Нью-Йорке очень дорогая, приходится много работать.

Я оставляю при себе все, что думаю на этот счет. Какой смысл его стыдить, если у него и выбора-то не было? К тому же, судя по всему, Эша мало волнует тот факт, что ему пришлось пожертвовать учебой.

– Но работа тебе хотя бы нравится?

– Скажем, она позволяла мне наполнить холодильник.

Я смотрю на него вопросительно, не понимая, почему он говорит о работе в прошедшем времени.

– Меня уволили. Знаешь ли, не все начальники похожи на мисс Паркс. Но, как вернусь, устроюсь еще куда-нибудь.

Получается, работы у Эша нет, но он все равно хотел отказаться от «Вилладж Дели». И от своей доли выручки отказался в пользу Элиаса. Да уж, с самоуважением у него дела обстоят еще хуже, чем раньше…

Я расспрашиваю Эша о жизни в Нью-Йорке, еще немного – и поинтересуюсь, какая там погода. Мы обмениваемся банальностями, чтобы ненароком не затронуть тему, которая могла бы нарушить установившееся между нами хрупкое равновесие.

Я была бы рада зайти дальше, но, когда цель так близко, меня сковывает страх. Я тысячу раз мысленно подбирала слова, вот только сейчас все они кажутся несуразными.

– У тебя губа еще кровит.

Я беру его за подбородок и разворачиваю к себе. Эш морщится.

– Прости, я сильно нажала?

Он мотает головой.

Я осторожно прикладываю свернутый бинт к уголку его губ и задеваю пирсинг.

– А тебя… сильно изводят из-за… из-за беременности?

Моя рука замирает. Эш сидит зажмурившись и ждет, что я отвечу. А я молчу. Потом медленно убираю руку, чувствуя, как рушатся тщательно возведенные барьеры. Я сглатываю комок в горле.

– Да нет… Знаешь… Ну, Джош – это Джош.

Он открывает глаза и смотрит на меня так, что внутри все переворачивается.

– А я – отец ребенка.

Я вздрагиваю. Ничего не могу с собой поделать – тело само реагирует на уверенность, которая звучит в его голосе. Несмотря на мое молчание, он все-таки принял реальность и не стал от нее убегать.

С тяжелым сердцем я киваю, а в его глазах закручивается вихрь противоречивых эмоций.

– И больше ты ничего не хочешь сказать?

Он ждет, что я объяснюсь, но я будто онемела. Тщетно повторяю про себя советы Вероники. Мне кажется, если я скажу хоть слово, все разлетится вдребезги. Слишком поздно…

– Если бы мисс Паркс не умерла и мне не пришлось возвращаться в Блумингтон, я бы так ничего и не узнал, правильно?

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Я ничего не говорю, у меня отнялся язык. Я не задавалась этим вопросом, но теперь, когда его произнесли разбитые губы Эша, я уже не могу от него отмахнуться. Постепенно я осознаю масштаб случившегося, и правда, которую я старательно от себя скрывала, прорывается наружу, уничтожая меня вместе с угрызениями совести, которые она неизбежно несет за собой.

Когда меня спрашивали, почему я ничего не сказала Эшу, я прикрывалась благородством, мол, хочу, чтобы у него был выбор.

Так было проще. Но я врала всем – и себе в первую очередь.

Я открываю рот, собираясь что-то сказать, – и закрываю. Не могу я ответить на этот вопрос, во всяком случае вслух. А Эш, должно быть, догадывается, чего я стыжусь, потому что вдруг встает, вынуждая меня отодвинуться в сторону, чтобы дать ему пройти. Все происходит очень быстро: он сдергивает со стула куртку, и я понимаю, что, если сейчас он выйдет за дверь, я больше никогда его не увижу.

Недолго думая, я хватаю его за руку:

– Эш, постой.

Он вырывается и проводит ладонью по лицу. Неужели плачет?

– Зачем, Скай?! Я все понял, я давно уже все понял, не знаю только, зачем я пошел на эту проклятую вечеринку, мне здесь делать нечего.

– Нет, не говори так, я…

Язык опять меня подводит, слова отказываются выходить, и я мысленно проклинаю себя, борясь с правдой, которая причиняет мне боль.

Потому что Эш не ошибся, я действительно была готова молчать до конца.

Я закрывала глаза на реальность, чтобы не сорваться, потому что были дни, когда я сомневалась в своей способности привести этого