Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

– Вечеринка, как в старые добрые времена! На этот раз хоть попрощаетесь толком, – добавляет Вероника, бросая на меня выразительный взгляд, потом снова поворачивается к подруге: – Тебе что, не нравится эта идея?

Меня Вероника загнала в ловушку, но, к счастью, последнее слово за Скай. Я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем она думает, но не могу прочесть этого в ее глазах – она их отводит.

– Да нет, нормальная идея, – говорит она наконец. – Вечеринка будет прекрасным завершением твоего пребывания в Блумингтоне, Эш.

Нет, Скай, вместо вечеринки я предпочел бы узнать, что мы с тобой не просто два незнакомца, которые неделю вместе работали в ресторане. Вот это было бы прекрасным завершением.

Скай возвращается в зал, а Вероника остается со мной.

– Ты местная знаменитость, Уокер. Будь осторожен, новости распространяются очень быстро.

Она что-то набирает на своем телефоне, и мой тут же вибрирует в кармане. Вероника кивает мне – посмотри! – и я послушно снимаю блокировку. Она отправила мне фото – мы с Коллин в переулке за «Погребом» до того, как все пошло прахом.

Когда я поднимаю глаза на Веронику, на ее лице нет того снисходительного выражения, с которым она предпочитает доводить меня до белого каления. Нет, она выглядит обеспокоенной, серьезно обеспокоенной.

– У тебя остался последний шанс уехать в Нью-Йорк без сожалений и, возможно, с ответами, а не с вопросами. Не упусти его.

– Флэшбек – Похороны

So how do I say goodbye

To someone who's been with me

For my whole damn life?[38]

How Do I Say Goodbye, Dean Lewis

Врачи говорили, что у нас в запасе еще месяцев десять, но рак забрал бабушку в два раза быстрее. Мы похоронили ее сегодня на кладбище Нью-Олбани. Попрощаться с ней пришло не так много людей, только несколько друзей, Зак с родителями, Сибилл с семьей и… я. Мне все казалось, что я не здесь, слишком сильным было потрясение, слишком я был опустошен. Слушал слова священника, но толком не слышал, а когда церемония подошла к концу, попросил остаться там вместе с Заком. Все ушли, и я долго стоял у могилы. Не знаю, чего я ждал, может, пока установят надгробие, надпись на котором только с новой силой напомнила бы мне, что бабушки больше нет рядом – и никогда не будет. А может, я надеялся, что наконец очнусь от кошмара, потому что мне правда казалось, что моя жизнь превратилась в бесконечный кошмар, в котором я вязну все глубже и глубже. Ну не могла бабушка умереть. Неужели нет ни малейшей надежды, что все это лишь дурной сон?

Сидя на крыше старого заброшенного завода с бутылкой виски в руке, я все еще отказываюсь верить в случившееся. Это слишком тяжело. Не знаю, кто из нас рухнет первым: я или этот завод. Алкоголь должен был приглушить мучительную боль, но он только распахнул двери воспоминаниям, которые разрывают мне сердце.

Я вижу, как бабушка утешала меня после смерти матери. Вижу, как таскала меня на спине, когда мы играли в «лошадку», хотя была уже слишком старой для этого. Вижу, как учила меня готовить, ругала за то, что я разбил один из ее снежных шаров, как повторяла со мной движения из «Грязных танцев» после того, как заставила меня в тысячный раз посмотреть этот фильм. Бабушка часто напускала на себя суровый вид, зато ее улыбка была не просто еще одной морщинкой на изношенном временем лице, она была настоящим пластырем для моего сердца, который жизнь сорвала резко, без предупреждения.

Алкоголь притупил чувства, но я все равно ощущаю ядовитую тоску, которая разъедает меня изнутри, как кислота, и никто и ничто не может ей помешать. Что останется, когда она выест меня до конца?

Не уверен, что хочу знать.

Я опять прикладываюсь к бутылке, потом поворачиваюсь к Заку. Уходя с кладбища, я сказал, что хочу пойти сюда, и он согласился. По пути я зашел в супермаркет за виски – и он снова не сказал ни слова против. Я вижу, что Зак беспокоится, но он уважает мою боль и мое нежелание говорить. На его телефоне битый час играет одна и та же песня, но это не просто песня. Это Empty With You группы The Used. Это наша песня, и сегодня мне кажется, что она идеально описывает наше состояние.

Ты можешь быть пустым

И я могу быть пустым рядом с тобой.

(…)

Если хочешь попрощаться со всем миром,

Я могу тоже с ним попрощаться.

Я смотрю на Зака в черном костюме – на мне точно такой же – и невольно думаю, что ему очень идет. Как и я, он никогда не носил подобную одежду, что приводит меня к вопросу: мы наряжаемся на похороны, чтобы скрыть, что наша душа в лохмотьях? Потому что я под слоями ткани себя ощущаю именно так.

Ответ меня мало волнует, я не свожу глаз с лучшего друга и думаю, что он может спасти то, что от меня осталось. Может собрать воедино покореженные кусочки моей распадающейся души. Потому что Зак – лучик солнца. Но сейчас, под моим пристальным взглядом, мне кажется, что он меркнет, задавленный горем – моим горем. Из-за меня гаснет свет моего лучшего друга, свет, который держал меня на плаву последние месяцы – и который будет держать впредь. Нет, этот свет не может потухнуть, не может. Он должен гореть.

– Улыбнись мне, Зак.

Он растягивает губы в улыбке, но это все не то, это ненастоящая улыбка. Может, я слишком о многом его прошу?

– Нет, это не улыбка.

– Давай ты мне улыбнешься.

У меня вырывается смешок, хотя ничего забавного тут нет, просто не выдерживают нервы.

– Зак, мне нужно, чтобы ты мне улыбался. Иначе у меня ничего не останется в этом мире.

Я поднимаюсь – быстрее, чем стоило бы в моем состоянии, – и крыша качается под ногами. Кажется, я сейчас упаду – либо на Зака, либо в пустоту. А может, так будет проще? Если я пролечу пятнадцать метров и разобьюсь… Больше не будет горя, больше не будет боли.

– Эш, пойдем-ка домой, пока ты еще на ногах держишься, – взывает Зак к голосу разума.

Домой. Я уже несколько месяцев