Неопровержимая улика - Лейни Лоусон

Меня начинает мучить чувство вины оттого, что он понятия не имеет, чем мы занимались. Но что бы я ему сказала? Как бы я объяснила это Уоррену, если сама едва могу это объяснить?

Мне отчаянно нужны были оргазмы и отвлечение от работы и стресса, которые давили на меня, как слон, сидящий на груди, поэтому я начала тайно заниматься сексом с Гейджем в течение двух дней после знакомства, и с тех пор мы не останавливались.

Это был бы интересный разговор.

Я решаю немного прощупать почву.

— Ты надеялся, что я ему понравлюсь?

Он проводит рукой по своим длинным темно-песочным волосам.

— Ну, да, наверное, — смеется он. — Я хочу, чтобы ты сама выбирала свой путь, но эгоистично думал, что это был бы идеальный способ убедить тебя вернуться домой. Ну знаешь, если бы у тебя была более веская причина остаться.

Святой удар под дых.

— Мне не нужна более веская причина, чтобы остаться. Ты, мама и папа — уже достаточная причина. Просто…

— Я знаю, — качает он головой. — Поблизости нет хорошей работы.

Он произносит последнюю фразу так, будто я годами вбивала это ему в голову. Потому что так и есть. Я не хочу звучать так поверхностно, когда пытаюсь объяснить ему свои доводы. Семья для меня важнее карьеры. Но в этом-то и дело. Семья — самое важное в моих глазах. Я делаю все возможное, чтобы иметь возможность заботиться о них, даже если это означает жертвовать такими вещами, как жизнь рядом с ними.

Миллионы людей по всей планете отдали бы все за такую семью, как у меня. Но я бы отдала все, чтобы знать, что они в безопасности и комфорте.

Если бы у тех миллионов людей была такая семья, как у меня, они бы дорожили ими и проводили бы с ними больше качественного времени. Они, вероятно, не жили бы за тысячи миль. Им не пришлось бы выкручивать руки, чтобы навестить дом.

Я просто чувствую, что у меня нет особого выбора.

Тот факт, что Уоррен всегда так сильно хотел, чтобы я вернулась домой, одновременно трогателен и печален. Я не знаю, что сказать дальше. Это болезненная тема, но с ней нужно будет столкнуться в конце концов.

— Этот кофе отвратительный, — морщусь я и смеюсь, пытаясь разрядить обстановку и сменить тему. Он улыбается и кивает, но без особого энтузиазма. Он погружен в свои мысли. Я поджимаю губы и склоняю голову набок.

— Ты завтра выходишь на работу?

— Нет. Гейдж поговорил с боссом за меня. Сказал взять несколько выходных, чтобы помочь заботиться о маме и побыть с семьей.

— Отлично! Мы заберем маму домой, закупимся продуктами для дома, а потом пойдем за рождественскими подарками. Ты со мной?

— Я люблю тебя, Блайт, но я ненавижу ходить по магазинам, — он запрокидывает голову, будто знает, что я все равно потащу его, сколько бы он ни протестовал.

— Ты выживешь, — улыбаюсь я. — Кстати, кто твой босс? Я никогда их не видела и не встречала.

— Понятия не имею. Насколько я знаю, они купили ранчо более десяти лет назад. Одна из тех ситуаций с молчаливым инвестором. Они никогда не заезжают, так что, вероятно, живут неподалеку.

Я пожимаю плечами и снова беру свой кофе, забыв, какой он ужасный.

— Фу, — стону я и закрываю рот рукой, сделав глоток.

Но это заставляет Уоррена разразиться приступом смеха. Ради этого я бы выпила десять чашек холодного водянистого кофе.

ГЛАВА 24 Гейдж

— Руби, — стону я.

Я слышу мычание примерно в пяти футах, но не удосуживаюсь поднять голову. Я лежу у костра: руки скрещены на груди, ноги в сапогах закинуты одна на другую, ковбойская шляпа закрывает лицо.

Остальные парни, используя седла как подушки, спят в разных местах вокруг костра. Сегодня ночью всего девять градусов, но быстрый декабрьский ветер заставляет чувствовать себя намного холоднее. Грубые лошадиные попоны создают толстый барьер между холодной землей и нашими телами, и это лучшее, что мы можем сделать без возни с палатками.

Еще одно мычание. На этот раз звучит немного отчаяннее.

Я поднимаю руку к тулье шляпы, слегка приподнимая ее, чтобы одним глазом взглянуть на нее. Единственная рыжая корова в стаде.

Я увидел ее на скотном рынке однажды, около трех лет назад. Ее мать умерла, и парень, которому они принадлежали, не хотел возиться с теленком на выпойке, так как она еще не была отлучена от груди. Тогда она выглядела довольно болезненно, ни одна живая душа в том здании не сделала на нее ставку. Не спрашивайте меня почему, но после я подошел к мужчине, предложил ему наличные и забрал ее домой.

Я вставал немного раньше каждое утро той весной, готовил ей бутылочку и кормил ее. Она пыталась следовать за мной повсюду. В конце концов мне надоело слушать ее рев, поэтому я время от времени выпускал ее из загона. Она носилась по ранчо, как домашняя собачонка, выпрашивая, чтобы ее почесали за ухом и дали еще молока.

Сейчас она взрослая корова и терпеть не может лето, когда мы выпускаем всех на пастбище. Я думал, что, отправив ее на отдаленное поле — самое дальнее от основной территории ранчо, — заставлю ее смириться с тем, что она не домашний питомец. Не сработало.

Моя грудь сотрясается от смеха, когда я вижу, как она скребет землю.

— Ладно, — я снова натягиваю шляпу на лицо и скрещиваю руки на груди. — Можешь спать здесь, если перестанешь мычать.

Я слышу отчетливый звук, когда Руби устраивается поудобнее вместе с нами, и земля содрогается, когда она, кряхтя, опускает свое тело на землю.

Избалованная до безобразия.

Я проверяю время на телефоне и вижу, что прошло несколько часов с тех пор, как я впервые попытался устроиться на ночь. Я безжалостно ворочался, пытаясь найти удобную позу и заставить свой мозг заткнуться, чтобы уснуть.

Сегодня поздно утром мы выехали собирать последнюю партию коров на зиму. Это почти целый день пути, поэтому мы всегда ночуем в прерии, вместо того чтобы пытаться добраться домой в темноте. Уханье сов и отсутствие матраса — не главная причина моего бодрствования. По правде говоря, меня это вполне устраивает. Звуки природы обычно успокаивают. Свежий воздух и открытое ночное небо приземляют и расслабляют. На улице это становится успокаивающим убежищем от безумия мира.

Если бы не тот факт, что последние две недели я каждую ночь