Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

Вытираюсь, надеваю уютный халат и бреду в гардеробную. Перебираю вещи. Хочется выглядеть хотя бы немного живой, а не тенью, которая бродит по дому.

На кухне выбираю чай. Долго стою перед полкой, разглядывая упаковки: зелёный с жасмином, чёрный с бергамотом, травяной с мятой. В итоге беру свой любимый, с кусочками сухофруктов и цветочным ароматом. Ставлю чайник, раскладываю на столе чашки, блюдца, ложечки.

Всё это кажется таким обыденным, но именно эти мелочи вдруг дарят ощущение порядка, будто я снова могу контролировать хоть что-то в этой жизни.

К приезду Эстель всё готово. Стол накрыт, в вазочке печенье, в чайнике ароматный напиток.

Кажется, что все идеально и ничего не может испортить мой день.

Но впереди меня ждёт сюрприз. И я вовсе не про свои любимые фруктовые корзинки, которые Эстель привезла к чаю.

Поначалу мы усаживаемся за стол, и я ни о чём не подозреваю. Аромат чая разливается по кухне, создавая иллюзию обычного, почти уютного вечера.

Эстель улыбается, но в её взгляде какая-то странная скрытность. Ловлю себя на том, что невольно всматриваюсь в её лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой нарочитой беззаботностью.

— Как ты думаешь, — начинает она, помешивая чай, — стоит ли перекрасить нашу кухню в бежевый? Мама хочет обновить интерьер, а я сомневаюсь…

Удивлённо поднимаю глаза. Вопрос настолько далёк от всего, что сейчас занимает мои мысли, что на секунду теряюсь.

— Ну… бежевый — это нейтрально, — бормочу, пытаясь сосредоточиться. — Но, может, лучше тёплый серый? Он сейчас в тренде…

Она кивает, но я вижу, что ей не до кухни. Её пальцы нервно постукивают по краю чашки, а взгляд то и дело ускользает куда-то в сторону.

Стараюсь отогнать тревожные мысли.

Если бы с Максимом что-то случилось, меня бы уже предупредили.

Наверняка.

Но внутренний голос, тихий и настойчивый, шепчет, что что-то не так.

Мы говорим о пустяках. О погоде, о новых кафе в городе, о том, как Иля научилась кататься на велосипеде. Но с каждой минутой напряжение растёт, словно воздух перед грозой.

Я больше не могу притворяться.

— Эстель, — наконец произношу, глядя ей прямо в глаза. — Что происходит?

Она вздрагивает, будто я застала её врасплох.

— В каком смысле? — переспрашивает, но голос звучит неестественно ровно.

— Что с Максимом? — мой голос дрожит. — Он очнулся? Он всё вспомнил?

Она медлит. Всего секунда, но она кажется вечностью.

— Ага… — наконец выдыхает она.

— Почему ты сразу не сказала?! — я почти кричу, но тут же беру себя в руки. — Что случилось? Почему тогда у тебя такая реакция?

Эстель опускает глаза, и в этот момент я понимаю всё плохо.

— Ему хуже, Лесь… — её голос звучит глухо. — Он частично вспомнил, но… в общем, завтра утром ему должны провести операцию. Оказалось, что у него там что-то с мозгом… Будут оперировать.

Мир вокруг будто замирает. Чашка в моих руках дрожит, и чай проливается на скатерть, но я даже не замечаю этого.

— Это из-за меня? Из-за аварии? — шепчу, чувствуя, как горло сжимается от страха.

— Нет, — она быстро поднимает голову, смотрит твёрдо. — Там болячка. Врач сыпал умными словами, но авария спровоцировала её… Но ты не виновата! Она могла активироваться и от другой травмы.

— Операция серьёзная? — мой голос звучит отстранённо, будто это не я спрашиваю.

— Ага… — она сглатывает. — Труднодоступное место. Есть риск… Но без неё шансы на счастливую жизнь маловаты.

В груди что-то рвётся, но я заставляю себя дышать. Глубоко, медленно.

— Божечки! — выдыхаю. — Я могу приехать? Тоже быть рядом, когда будет операция? Поддержать?

— Максим ещё не подписал документы на операцию, — говорит она, и в её голосе слышится отчаяние. — Папа хотел сам подписать, но нельзя, если пациент в сознании.

— Почему он не подписал? — я чувствую, как внутри нарастает паника.

— Потому что… — Эстель делает паузу, будто собираясь с силами. — Он сказал, что подпишет только после разговора с тобой. И поэтому… да. Приезжай завтра. Поговорите, и пусть ему делают операцию. Чем больше тянуть — тем меньше шансы на удачный исход. Я не знала, как тебе сказать об этом, потому что знаю, что ты винишь во всем себя, но ты не виновата, Лесь!

Время будто останавливается.

Я смотрю на неё, и в голове мелькают тысячи мыслей.

Что он хочет мне сказать?

Почему именно сейчас?

Что, если я не смогу найти нужные слова?

Почему он не соглашается на операцию без встречи со мной?

Что такого он вспомнил?

— Поехали сейчас! — резко встаю, едва не опрокинув стул. — Прямо сейчас!

И плевать, что будет!

Глава 17

В клинику к Максиму вечером нас уже не пускают. Стрелки часов перевалили за установленное время посещений, и охрана стоит на своём с отчасти даже коварной непреклонностью. Мы с Эстель пытаемся уговорить их.

Сначала вежливо, потом с нарастающей отчаянием настойчивостью. Я даже просила вызвать врача, чтобы хотя бы узнать, как Максим, но в ответ лишь равнодушное:

— Правила едины для всех!

И плевать им было на то, что от моего визита отчасти зависит жизнь пациента их клиники.

Упертые бараны!

Расстроенные, опустошённые, мы выходим на улицу, думая как поступить дальше. Сестра Максима предлагает даже карабкаться по стенам, как человек паук, но мы обе прекрасно понимаем, что все это шутка.

По итогу, решаем, не разъезжаемся по домам, а поехать к Эстель. Их с Альбертом квартира, куда они временно перебрались из-за обследования младшего ребёнка, находится ближе к клинике. Здесь будет проще собраться утром. Бывший свекор пообещал, что договорится, и нас пропустят к Максиму рано-рано, до начала суматошного больничного дня.

Всю ночь я не сплю. Лежу в гостевой комнате Эстель, уставившись в потолок, где пляшут тусклые блики от уличного фонаря.

Мысли крутятся в голове, как лезвия бритвы.

Что он скажет?

Что я должна ответить?

Что если он не согласится на операцию?

А что если согласится?

А если операция пройдёт неудачно?

Каждое предположение тянет за собой новый виток тревоги.

Я то накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от реальности, то вскакиваю, чтобы налить воды, то снова ложусь, но сон не идёт.

В висках стучит: «Максим… Максим… Максим…»

Утром даже кофе не лезет в горло. Один глоток — и желудок тут же протестует. Я бегу в туалет, сдерживая тошноту, а когда возвращаюсь, Эстель молча протягивает мне плитку шоколада.

— Съешь хоть кусочек. Тебе нужно держаться.