Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

Необходимо обеспечить полный доступ к пациенту со всех сторон. Это вопрос безопасности и удобства оказания помощи.

К нашему с доктором счастью, на это Максим согласился. Не сразу, но всеж.

Сон приходит урывками. Короткие, беспокойные дремы, из которых я выныриваю, словно из тёмной воды, чтобы вновь проверить состояние Максима. Почти не сплю. Каждое мгновение настороже, каждое движение под пристальным наблюдением. Время от времени его тело вздрагивает. То рука судорожно сжимается, то нога начинает нервно подрагивать. В такие моменты сердце замирает, и я спешу вызвать медсестру. Малейшее промедление кажется преступлением.

Это нормально после его операции, но все же стоит каждый раз сообщать врачам. Они фиксируют время, переодичность и завтра по этим результатам сделают прогноз относительно состояния и восстановления.

Разговор между мной и бывшим почти не происходит. Максим в основном дремлет, обессиленный от операции и лекарств. Я же молча сижу рядом, впитывая каждую черту его лица, каждую мелочь, которую раньше могла не замечать.

В тишине палаты слышно лишь приглушённое биение сердца, шум приборов и моё прерывистое дыхание.

Я знаю, что мне нельзя так на него смотреть, но ничего не могу с собой сделать. Переживаю и… и все же я скучала по нему все эти годы.

Утром, когда первые лучи рассвета пробиваются сквозь плотные шторы, я просыпаюсь после очередной дремы и обнаруживаю, что Максим уже не спит. Он лежит, слегка приподняв голову, и внимательно смотрит на меня. В его взгляде что-то, что заставляет сердце сжаться.

— Ты чего? — спрашиваю я, медленно приподнимаясь и проводя руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Зеваю, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как усталость наливает тело тяжестью.

— Ты так мирно спала, — его голос звучит тихо, почти шёпотом, но в нём нежность, тоска, невысказанные слова.

— Задремала, — отвечаю я, снова зевая. Стараюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Эстель и твоя мама должны скоро приехать. Писали ночью. Я поеду домой, когда они приедут.

Он молчит несколько секунд, словно собираясь с силами, а потом тихо произносит:

— Может, останешься? Со мной?

В его голосе звучит надежда. Хрупкая, как стекло, надежда. Но я знаю, что это невозможно.

Глубоко внутри всё сжимается от боли, но я твёрдо говорю:

— Прости, но нет. У меня семья, Максим. Муж… Дочь…

— Дочь… — повторяет, ухмыльнувшись. — Наша дочь, Олеся… Не его… Не твоего мужа. Моя дочь…

— Что? — тихо срывается с моих губ.

Он вспомнил?

Так быстро?

— Наша дочь, — повторяет Максим, и время словно замирает.

Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Каждое слово теперь как удар сердца, от которого перехватывает дыхание.

— Ты… — начинаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Голос дрожит, слова застревают в горле.

— Ага, — кивает он, и в его глазах мелькает боль вперемежку с легким счастьем. — Отрывками, — поясняет тихо, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение.

— Максим… — шепчу я, резко поднимаясь на ноги.

Тело действует раньше разума.

Нужно уйти!

Сбежать!

Разорвать эту нить, которая тянет меня обратно в прошлое.

Мысль о том, что он может начать войну за мою девочку, пронзает насквозь, словно острый клинок. Она убивает. Буквально. Сердце обливается кровью, а в голове крутятся страшные картины: суды, споры, раздел жизни, в которой нет места для компромиссов.

Я не отдам ему Илю!

Ни за что!

И хоть он не смотрит на меня со злостью, хоть в его взгляде нет ни капли агрессии или желания причинить боль — мне страшно. Страшно до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Потому что за этим тихим голосом, за этими словами скрывается нечто, что может разрушить всё, что я построила за эти годы.

— Я не намерен забирать у тебя дочь, — произносит он вдруг, и его слова, как тёплое одеяло, на мгновение окутывают меня, снимая напряжение.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как плечи немного расслабляются. Но это облегчение длится лишь секунду.

— Я намерен забрать вас двоих, — добивает он одним лишь словом.

Его фраза врезается в сознание, как молния, разрывая все иллюзии спокойствия.

Стою, словно пригвождённая к месту, не в силах пошевелиться.

В ушах шумит, а перед глазами мелькают образы: Иля, муж, наша маленькая семья. Всё, что я так бережно выстраивала, всё, что даёт мне силы просыпаться каждое утро.

Зачем?

Зачем он хочет все это разрушить?

— Максим… — повторяю я, но голос звучит глухо, безнадёжно.

— Ты всё ещё любишь меня. Иначе бы не осталась. Иначе бы не согласилась на все эти игры, — говорит он, и в его тоне нет вызова. Только тихая уверенность, от которой становится ещё страшнее.

— Нет! — выкрикиваю я, и это единственное слово рвётся из самой глубины души, как крик раненого зверя. Оно звучит отчаянно, почти истерично, потому что где-то внутри я знаю, что он прав. Прав настолько, что это пугает до безумия.

Я отступаю на шаг, потом ещё один, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Мне нужно пространство, воздух, время, чтобы собраться, чтобы снова надеть броню, за которой я прячусь от него — и от самой себя.

— Но дочь с этим ненормальным я не оставлю! — голос Максима звучит жёстко, почти металлически, и от этой интонации по спине пробегает ледяной озноб. — Либо заберу вас двоих, либо одну лишь дочь. Тебе решать. Запрещать общаться я вам не буду!

Его слова повисают в воздухе, словно тяжёлые гири, готовые рухнуть на меня в любой момент.

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а в горле встаёт горький комок.

— Максим, не надо! — мой голос дрожит, срывается, но я пытаюсь собраться, найти хоть каплю твёрдости. — Пожалуйста, не делай этого…

— Она моя дочь! — он резко встаёт с кровати, и в его глазах вспыхивает огонь, которого я не видела уже много лет. — И моя дочь должна жить со своим отцом!

Отступаю на шаг, словно пытаясь уйти от этих слов, от их разрушительной силы.

Нет, я не позволю Максиму разрушить идеальный мир моей дочери.

У нее уже есть отец!

Тот, кого она любит безоговорочно.

— А твоя невеста беременная? — вырывается у меня, как способ защиты.

— Разберусь! — отрезает он, и в этом коротком слове столько упрямой решимости, что мне становится страшно.

— Вот разберись, а потом лезь со своими «заберу»! — мой голос звучит громче, отчаяннее. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — В твою