Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

— Эстель рассказала? — спрашивает Максим, хмыкнув на мои слова.

— Ага, — шепчу я. — Подпишешь?

Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться, что он снова уйдёт в себя. Или заупрямится и откажется от всего.

— Ты вернёшься ко мне? — вдруг спрашивает он по-детски и наивно.

Замираю.

— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто не верю.

— Поженимся. Опять, — повторяет он, глядя на меня с такой надеждой, что мне становится больно.

Закрываю глаза на секунду, собираясь с силами. Когда открываю — вижу надежду в его взгляде. Надежду, которую мне нужно разбить.

— Я замужем, Максим. У меня семья. Да… и у тебя скоро будет. Твоя невеста беременна.

Он морщится, будто от боли.

— Чёрт… Точно… Ксюша… — цокает недовольно. — Так вроде её зовут. Невеста моя, да?

— Ага, — киваю я, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Ревную ли я?

Если честно, то да…

— Беременная? — он спрашивает это так, будто пытается вспомнить что-то важное, но не может.

— Тебе лучше знать. Я её не знаю, — отвечаю тихо, стараясь не выдать, как больно мне говорить об этом.

Он снова молчит, а потом вдруг резко спрашивает:

— Если отменю помолвку — сойдёмся вновь? — предлагает вариант, который звучит дико.

— Нет, — качаю головой. — Я замужем. Я счастлива, Максим. А твоя невеста ждет ребенка! Твоего ребенка!

Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, но я не сдаюсь. Нужно уходить. Свою задачу я выполнила.

— Олесь? — его голос звучит тихо, почти беззвучно.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— А?

— Хочу очнуться после операции и увидеть тебя. Всего одна просьба. Хочу, чтобы ты была рядом, — говорит он, и в его словах столько тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, на его бледное лицо, на глаза, полные невысказанных слов.

— Ладно. Я всё равно не собиралась уходить, — шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я дождусь окончания операции. Но потом я вернусь к своей жизни, а ты к своей.

Он улыбается.

Слабо, едва заметно.

— Спасибо.

Уже через несколько минут Максим подписывает согласие на операцию. Его тут же начинают готовить. Медсестры суетятся, проверяют приборы, что-то уточняют по спискам. Я стою в стороне, сжимая в руках край халата, и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

Всё время до операции я провела в его палате вместе с его семьёй. Мы не разговаривали. Слова казались лишними, тяжёлыми, будто камни, которые невозможно поднять. Но я постоянно ощущала их взгляды на себе. Они следили за мной — то украдкой, то открыто.

Иногда я оборачивалась и встречалась с ними глазами. Во взгляде его матери читались невысказанные вопросы, боль, страх… и что-то ещё, от чего сердце сжималось.

Операция длилась около тринадцати часов. Тринадцать бесконечных часов, в течение которых время будто остановилось.

Каждый звук — шаги, звонок телефона, скрип тележки — заставлял нас вздрагивать. Мы ждали новостей.

К полудню я уже едва держалась на ногах. Ноги дрожали, в голове гудело от напряжения. Альберт и Александр, заметив, что я вот-вот рухну от усталости, решительно повели меня в палату Максима.

— Ложись, — строго сказал бывший свекор, указывая на кровать.

— Я не могу… — попыталась возразить я, но голос звучал жалко, беспомощно.

Они не стали слушать. Уложили меня, а потом Альберт подошёл к медсестре и что-то тихо попросил. Через пару минут мне вкололи успокоительное. Я хотела сопротивляться, но тело уже не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

После операции Максим ещё несколько часов провёл в реанимации. Мы все ждали, не отходя далеко от дверей отделения. Каждый раз, когда кто-то выходил оттуда, мы бросались к нему с вопросами, но ответы были односложными: «Стабильно», «Пока без изменений», «Ждём».

Лишь утром его привезли обратно в палату. Врачи, уставшие, но сдержанно-спокойные, объявили:

— Сейчас ему нужен покой. Остаться может только один человек.

Я уже собиралась выйти, как вдруг Максим, едва слышно, но твёрдо произнёс:

— Пусть Олеся останется.

Врачи переглянулись, но спорить не стали. А вот Ольга, его мама, попыталась зайти, но Максим снова повторил:

— Нет. Только Олеся.

— Я же не твоя жена, — шепчу ему, пока врачи настойчиво выпроваживают Ольгу из палаты. В моем голосе смесь вины и растерянности. И понимания, что мне устроят сцену ревности. Ее любимый сын выбрал не маму, а бывшую жену.

— Мама будет плакать, — с трудом говорит Максим. Его голос слабый, прерывистый. — Не хочу сейчас. Потом. Сейчас тяжело. Нет сил успокаивать.

Я подхожу ближе, осторожно беру его руку. Она холодная, влажная.

— Ты как? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он закрывает глаза, морщится.

— Ужасно…

— Что-то болит? Что дать? — я оглядываюсь в поисках кнопки вызова медсестры, но он ловит мою руку, сжимает её.

— Голова болит… посплю.

— Хорошо! — я киваю, стараясь улыбнуться. — Отдыхай.

— Не уходи, — вдруг шепчет он, и его пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче. В этом жесте мольба.

Я не отвечаю. Просто киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он медленно закрывает глаза, дыхание становится ровным, и через мгновение он уже спит.

А я остаюсь на месте, не отпуская его руку.

В палате тихо, только тиканье часов и приглушённые звуки больницы за дверью. Смотрю на его бледное лицо, на тени под глазами, на едва заметные морщинки, которых раньше не было.

И понимаю — я не уйду.

Не сейчас. Не тогда, когда он так нуждается в том, чтобы рядом был кто-то, кто не будет плакать, не будет давить, не будет требовать ответов. Кто просто будет здесь.

Я знаю, что скоро меня ждет буря. Он все вспомнит и перевернет мою жизнь.

Но ничего с собой сейчас сделать не могу.

Все еще люблю и жалею.

Все еще хочу, чтобы ему было хорошо.

И если я здесь и ему хорошо — пусть так будет.

Глава 18

Врач всё-таки разрешает мне остаться с Максимом в палате на ночь.

Но какой ценой!

После долгих уговоров, настойчивых просьб и не менее упорного сопротивления самого Максима медик устало сдался, заявив, что мы можем делать все что хотим, лишь бы его не трогали.

Видно было, что доктор был уже на пределе.

Наверное, устал от этого неуступчивого, упрямого человека, который ни в какую не хочет признавать права доктора в отказе.

Как был упрямым, так и остался…

Ничего не изменилось.

Мою старую кровать приносят обратно и