Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

Молчу несколько секунд, собираясь с силами. Максим не перебивает. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде смесь ужаса и непонимания.

— Жила с запасов, — коротко обозначаю. — Копила, экономила, считала каждую копейку. Когда начались роды, поехала в клинику. Рожала бесплатно. Не было денег на контракт. Ни на что не было денег… — я замолкаю, потому что эта часть моей жизни как открытая рана. Я даже Андрею про неё толком не рассказала. Только подруга знает всё. Именно она спасла меня тогда.

Максим молчит. Его пальцы всё ещё сжимают мою руку, но я чувствую, как дрожит его ладонь.

— И что?.. — наконец спрашивает он. Голос тихий, будто боится спугнуть правду.

— Главврач увидел моё состояние. Он… предложил мне отказаться от Ильяны. Якобы временно. Сказал, что это лучший выход. Потом верну ее. Что потом всё можно будет исправить. Что я смогу забрать её, когда встану на ноги… — я закрываю глаза, вспоминая тот день. Холодный кабинет. Безразличный взгляд. Бумажки, которые мне подсовывали подписать. — Я отказалась. Хоть и была сломана. Меня положили на сохранение. Потом ко мне прислали психолога. Главврач подсуетился. Он должен был со мной работать. Убеждать, что отдать Илю лучший вариант. Я не хотела отдавать ее. Клянусь, не хотела! Но к моменту родов… в общем…

— Ты хотела отдать нашу дочь? — его голос звучит глухо. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Я молчу. Не могу выговорить это. Не могу произнести вслух. Но правда рвётся наружу, обжигает изнутри.

— Я её отдала… — еле слышно шепчу.

Тишина. Тяжёлая, давящая. Она заполняет палату, проникает в каждую щель, давит на грудь. Я чувствую, как слёзы снова катятся по щекам, но уже не пытаюсь их скрыть.

Максим…

Его рука скользит по моей, словно он не может больше касаться меня.

В его глазах — боль. Не гнев. Не ярость. А именно боль. Такая же, как у меня.

И от этого становится ещё хуже.

— Я её отдала… — повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое острый осколок, который приходится выталкивать из себя. — Подписала документы. Всё подписала. Как в тумане. А потом… потом попросила попрощаться с дочерью. Мне принесли её… такую крошечную, тёплую… она даже не плакала — просто смотрела на меня своими огромными глазами, и я… я…

Я замолкаю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сдержать рыдания, но они рвутся наружу. Тяжёлые, надрывные, сотрясающие всё тело.

— Олеся… — Максим тянется ко мне, но я отворачиваюсь.

Не могу сейчас смотреть на него.

Не могу видеть в его глазах то, что вижу, что смесь жалости и ужаса.

— Не перебивай, — выдыхаю, с трудом собирая мысли. — В общем, со мной в палате лежала девушка. Ляйсан. Ты видел ее на собрании. Она… она заметила, что врачи слишком часто заходят ко мне. Что я всё время плачу. И однажды просто подошла, села рядом и спросила, что происходит… Я рассказала ей и…

Вспоминаю тот момент. Её прямой взгляд, твёрдый голос, ни капли сочувствия, только жёсткая правда:

— «Ты думаешь, они тебе помогут? Они просто хотят забрать твоего ребёнка. Ты понимаешь, что подписываешь? Это не „временно“. Это навсегда».

Я тогда не хотела её слушать. Закрывалась, огрызалась, говорила, что у меня нет выбора. Но она не отступала. Не отходила от меня ни на шаг, читала мне истории про других матерей, про то, как детей продают, про то, как потом никто ничего не может доказать…

— В общем… она промыла мне мозги обратно, — усмехаюсь горько. — Я не отдала им свою дочь. В последний момент отказалась подписывать окончательные бумаги. А Ляйсан… она предложила вместе воспитывать детей. Сказала: «Я буду работать, а ты присматривать за девочками. У меня небольшой бизнес, хватит на всех. Вместе будет легче и тебе и мне. Я тоже одна и только вместе мы справимся…». Ей тоже было сложно и страшно.

Голос срывается, но я продолжаю:

— Так мы и жили. В её доме. На деньги от её бизнеса. У меня тоже были подработки, то тут, то там, но в основном… в основном я просто была рядом с Иляной, Ляйсан и Иришкой. Занималась бытом, семьей и всячески старалась… Старалась не упасть в грязь в лицо…

Максим молчит. Его лицо — маска недоумения и боли. Он не знает, что сказать. Да и что тут можно сказать?

— Зачем они так сделали? — наконец выдавливает он. — Почему?

— Они продавали детей, — отвечаю тихо, но твёрдо. — Не только со мной такое провернули. Ляйсан тогда подняла такой шум… Она не просто кричала она действовала. Собрала доказательства, нашла других матерей, которые тоже чуть не подписали отказ. И… в общем, мне дочь оставили. Некоторые девчонки тоже одумались после скандала. Отказались от своих отказов.

Делаю паузу, вспоминая тот хаос. Крики, слёзы, полицейские, репортёры. И Ляйсан в центре всего этого — спокойная, собранная, будто знала, что делает.

— А недавно, когда Ляйсан уже встала на ноги, вышла замуж, укрепилась в связях… она разобралась с этой компашкой. Полностью. Устроила целое расследование, пока была в декрете. Сказала, что тогда не только медсестёр уволить должны были, но и главврача.

— Твоя подруга разобралась… — повторяет Максим, словно пытаясь уложить в голове всё, что услышал.

— Да, — киваю. — Она не остановилась. Довела до конца. Она очень упертая и целеустремленная.

— Твой муж знает? — спрашивает Максим, и в его голосе звучит что-то вроде надежды.

— Нет. То есть… частично. Он знает, что я чуть не отказалась от Иляны. Знает, что Ляйсан помогла мне. Я долго боялась ему об этом рассказать. Боялась, что он осудит меня и это все испортит. Что скажет: «Как ты могла?» Но… когда я наконец решилась, он просто обнял меня. Крепко-крепко. И сказал: «Ты молодец. Ты вовремя одумалась». Злился правда на медиков долго. С Ляйсан это обсуждал долго… Но на меня не злился… Думаю мы оба понимаем, что от меня ничего не зависило. Они просто нашли уязвимость во мне и с помощью психолога давили.

Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз они легче. Не жгучие, а тёплые, очищающие.

— Я думала, что одна, — шепчу дальше. — Что никто меня не поймёт. Но оказалось… оказалось, что рядом всегда были люди, которые готовы помочь. Даже когда я сама не верила, что заслуживаю помощи.

— А мне? Мне не боялась рассказать? — его голос дрожит,