Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

Шоколад кажется безвкусным, словно воск, но я заставляю себя проглотить.

Лучше, чем ничего.

В клинике нас встречают без лишних вопросов. Свекор действительно всё устроил.

Медсестра кивает, провожает по коридору, где пахнет антисептиком и свежевымытым полом. А еще страхом. Моим страхом.

— Всё будет хорошо, — шепчет Эстель перед дверью палаты Максима и сжимает мою руку.

Киваю, готовясь принять то, что будет.

Родные Максима открывают дверь, пропускают меня внутрь, а сами остаются за порогом. Дают нам с Максимом поговорить наедине.

Тишина давит, пока я делаю шаг в палату. Дверь за мной закрывается с громким щелчком. Звук резонирует в ушах, привлекая внимание больного.

Поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Максим лежит на кровати, бледный, но глаза — те же, знакомые до боли. В них нет ни гнева, ни нежности — только холодная пустота.

— Почему ты ушла? — его голос звучит тихо, но каждое слово бьёт, как пощёчина.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые не разорвут меня на части.

— Потому что так будет лучше, — произношу голосом, который сама не узнаю.

— Разве жене не положено оставаться с мужем? — он говорит это без эмоций, словно читает чужой текст.

— Максим… — мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить.

Он медленно поворачивает голову, бросает взгляд в окно, где рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона.

— Мы развелись… — шепчет он, и в этих двух словах ни горечи, ни обиды. Только безразличие.

Он все вспомнил..

Замираю.

Сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не смею их выпустить. Потому что сейчас не время для слёз.

Нужно быть сильной.

Сглатываю. В горле стоит горький ком, словно я только что проглотила осколок стекла, который медленно идет вниз, разрезая всю меня.

Опускаю взгляд, разглядывая свои сцепленные до белёсых костяшек пальцы.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью, безысходностью. Моей безысходностью.

А чего я собственно ожидала? Что он не вспомнит?

— Ты всё вспомнил… — начинаю едва слышно, но он резко перебивает:

— Почему мы развелись, Олеся?

Я вздрагиваю.

Он не все вспомнил? Или как?

— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто пытаюсь оттянуть момент, когда придётся говорить правду.

— Я частично помню… — его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но я вижу, что он страдает от того, что память не вся вернулась. Ему сложно справится с амнезией. — Почему мы развелись?

Мои губы дрожат. Я заставляю себя пожать плечами, изображая равнодушие, которого нет и в помине.

— Потому что… случился такой период? — произношу, и сама слышу, как жалко звучит эта отговорка.

Внутри ад. Кошки не просто скребут, они рвут меня на части, оставляя кровавые следы. Но я стою. Держусь. Потому что если упаду сейчас уже не поднимусь.

Но и язык не поворачивается сказать ему, что стало причиной развода.

— Какой? — настаивает он. — Какой период?

— Максим, может, не будем? — мой голос срывается на шёпот. — Пожалуйста…

Но он не отступает. Его взгляд как скальпель, вскрывающий старые раны. Он ищет правду.

— Я хочу знать, — твердо заявляет. — Почему? Я помню, что мы ссоримся. Помню, как я злюсь. Как ты уходишь… Мы после этого развелись? Да?

Я закрываю глаза на секунду, собираясь с силами.

Когда открываю вижу только его лицо, бледное, измученное, но непреклонное.

— О чём мы ссорились? — повторяет он.

— После смерти Маши мы часто ссорились… — выдыхаю я, понимая, что отступить он мне не даст.

Если он хочет знать правду — я ему ее дам.

Дам, а потом вновь исчезну из его жизни.

Как тогда…

— Почему? — его голос твёрдый, как камень.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает лёгкие.

— Ты считал, что я виновата в смерти Маши.

Он хмурится, будто пытается вытащить из памяти то, что там похоронено.

— Почему?

— Это долгая история… — я запинаюсь, но продолжаю: — Однажды мне показалось, что Альберт изменяет Маше. Я сказала ей об этом. Поделилась с тобой… Маша решила, что лучший способ удержать Альберта…

— Завести ребёнка, — он кивает, и в его глазах вспыхивает отголосок воспоминаний. — Я помню. Это я помню. И она долго пыталась.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

— Пока один из методов не стал для неё смертельным… — мой голос звучит как чужой, будто кто-то другой произносит эти страшные слова.

— Да, — он снова кивает, медленно, словно каждое движение требует невероятных усилий. — Почему я обвинил тебя?

Я смотрю на него, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются.

— Не знаю… — шепчу я. — Наверное, потому что думал, что если бы я промолчала, Маша не сошла бы с ума. Не стала бы рисковать всем ради призрачной надежды на ребенка и счастье с Альбертом…

Тишина.

Тяжёлая.

Давящая.

Только тиканье часов на стене.

— Бред… — наконец произносит он. Его голос звучит тихо и ужасно недовольно.

Я не отвечаю. Просто киваю.

Потому что да. Это бред.

Но это наша реальность.

Та, которую мы создали своими руками, словами, решениями.

— Ну так и вышло… — добавляю я, и эти слова падают, как камни в бездну.

— Не мог я бросить тебя из-за такой ерунды! — его голос звучит резко, почти возмущенно.

Максим выглядит растерянным несмотря на все свое возмущение. Он словно сам пытается убедить себя, что всё было не так.

Сглатываю, чувствуя, как в груди сжимается тугой узел.

— Максим, это произошло… Что ещё ты помнишь? — спрашиваю тихо, чтобы понимать какие пробелы стоит заполнить.

Он хмурится, проводит рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть пелену, скрывающую воспоминания.

— Почти ничего… Отрывки. Аварию помню… Как ссорился с тобой — помню… Но ничего толком не помню. Всё как в тумане… Просто кусочки пазла, но единой картинки толком не могу сложить. Ни одной.

Делаю шаг ближе к нему, но останавливаюсь, не решаясь прикоснуться.

— Но часть уже восстановилась. Может, медленно восстановится, — говорю, стараясь вложить в слова надежду. Пытаюсь его взбодрить, потому что не могу смотреть на него такого. Словно на побитого щеночка, который не помнит где его дом.

— Восстановится, — не отрицает. — Из-за боёв в молодости у меня сотрясение было. Недолечил. Там нарость появилась в голове. Она давит на некоторые отделы мозга. Память от этого барахлит. Операцию нужно сделать, — заканчивает со вздохом. — Зря я тебя не слушал и без конца себя обезболом пичкал, когда голова болела. Надо было идти проверяться.

Киваю, соглашаясь с упрямцем. Был и есть такой.

— Да. И ты должен согласиться на операцию, — говорю твёрдо, хотя голос