Волк и воробушек - Иоланда С

грузовике тоже никогда ничего не говорил Райнеру о том, что мы слишком долго разговариваем. Раз Райнер никогда не упоминал мне об этом, можно ли предположить, что мы в безопасности? Суеверие течёт в моей крови как у танцовщицы, поэтому лучше оставаться осторожной и не произносить ничего вслух, чтобы удача была на нашей стороне.

Райнер всё ещё на взводе из-за того, что Хильда вернулась в Берлин. После того как я обнаружила, что он подделал собственные записи, я теперь понимаю почему. Меня также интересует текущее состояние войны. Он вообще не обсуждает это со мной. Мне хочется спросить, но сомневаюсь, что он мне расскажет. Хорошо бы он иногда оставлял газету, чтобы быть хоть немного в курсе событий.

Я открываю все окна в доме. Это ежедневная практика, которой меня научила Хильда. Она называет это lüften [ «проветривание» (нем.)]. Сначала я думала, что это безумие — открывать окна и впускать ледяной холодный воздух. Теперь мне это нравится. Я прижимаю свой большой вязаный свитер к телу, пока морозный воздух создаёт сквозняк во всём доме. Аромат свежей сосны и земли проносится мимо носа. От холода покалывает. Удивительно, насколько декабрь холоднее. Но это заставляет дом пахнуть свежестью. Пыль не оседает так легко, пока я хожу по комнатам с пером для вытирания пыли. И если я что-то случайно прижигаю, запах тоже не задерживается. Не остаётся ни в волосах, ни на одежде. Кстати, о запахе гари — дерьмо. Я бегу к плите, быстро перемешиваю суп, чтобы мясо и овощи не пригорали ко дну. Я достаю маленькую сковороду из духовки и переворачиваю ломтики хлеба, чтобы подрумянить их с другой стороны. Я смотрю на часы. Хлебу осталось ещё несколько минут, и суп будет готов как раз к возвращению Райнера. Обучение у Хильды научило меня идеально рассчитывать время ужина, и почти каждый вечер, когда Райнера не задерживают на работе, ужин готов вовремя. Я стала настолько домохозяйкой, что меня саму почти тошнит от себя. Кто эта версия Жюльенны? Хотя я тоскую по старым временам, когда моими единственными обязанностями было учить хореографию, помогать Адриену с музыкой или ужинать в нашем любимом бистро, домашняя версия Жюльенны тоже наслаждается своими домашними делами. Я испытываю гордость от того, что могу готовить себе еду — полноценную еду, а не просто джем на тосте и чай. Я умею выводить пятна, а мои навыки шитья отлично переносятся на постельное бельё или вещи покрупнее, чем пуанты. Я никогда не знала, что значит быть настоящей женой. Моя маман никогда не переставала заниматься танцами, и я каждый день была рядом с ней. Дом, конечно, содержался в порядке, но в нём была богемная нотка. Этот образ жизни не изменился, когда я переехала к Адриену. Райнер, с другой стороны, требует чистоты, порядка, чтобы всё было на своих местах, и распорядка, который приносит комфорт в конце долгого дня. Как будто я учу новую хореографию. Я двигаюсь по дому, попадая в каждый такт каждый день. Поэтому ли я тоже так взволнована планом Люсетты? Она добавила несколько движений в распорядок, к которому я теперь привыкла.

После ужина Райнер удаляется в свой кабинет, а я продолжаю выполнять оставшиеся вечерние обязанности. Окна наконец закрыты, и моя мелкая дрожь наконец прекращается. Я бросаю последний взгляд на всё перед тем, как подняться наверх, в свою спальню. Я снимаю передник и распускаю волосы из рабочего пучка. По спине пробегает холодок — воздух после проветривания всё ещё ледяной. Мне хочется принять горячую ванну или обнять резиновую грелку, чтобы согреть кости.

— Жюльенна? — голос Райнера доносится из коридора в мою спальню. Это слышать досадно, в каком-то смысле. Идея с грелкой начинала казаться очень хорошей, и моя кровать выглядела всё более заманчивой. Я выхожу из спальни и осторожно пересекаю порог комнаты Райнера, где он сидит на кушетке перед потрескивающим, манящим камином. Его комната куда удобнее моей. Мой маленький обогреватель — ничего, но большую часть тепла я получаю от слоёв одеял, в которые закутываюсь. Толстые штофные блэкаут-шторы сводят зимние сквозняки к минимуму. Привлечённая огнём, я подхожу к нему. Лучистое тепло начинает растворять холод в моих костях. Райнер мягко улыбается поверх бренди, но ничего не говорит, когда я протягиваю пальцы к пламени. Я слегка поворачиваюсь к нему, не желая так быстро терять тепло на лице.

— Вам что-то нужно?

Он жестом приглашает меня сесть рядом. Я подчиняюсь, не желая так внезапно уходить от огня. Райнер протягивает мне второй стакан с алкоголем с журнального столика рядом с ним. Я смотрю на янтарную жидкость, встряхиваю её, прежде чем снова посмотреть на него. На столике лежит маленький свёрток, но я смотрю на Райнера.

— За что мы пьём?

Райнеру нужно время подумать. Он знает, что я никогда не стану пить за Рейх. Вместо этого он протягивает свой бокал ко мне.

— Как насчёт… за уютный камин и хорошую компанию?

Я улыбаюсь, думая, что предпочла бы выпить за освобождение Франции, но киваю, и мы чокаемся.

Подушки сдвигаются, когда Райнер наклоняется, чтобы взять свёрток со столика. Он слегка поворачивается и протягивает его мне.

— Тебе, — гордо говорит он.

Я ставлю свой напиток и нерешительно беру свёрток. Стоит ли мне принимать это? — спрашиваю я себя. Должно быть, я слишком долго думаю об этом.

— Пожалуйста, открой, — снова говорит Райнер.

Я отрываю обёртку и вижу аккуратно сложенный набор книг. Колетт. Дюрас. Бодлер. Флобер. Все на французском. Нацисты ясно дали понять, что книги должны быть на немецком. Всё, что не на немецком, противоречило бы их идеологии. Книги новые, не подержанные. Он снова говорит, и я почти не слышу его, сосредоточившись на том, чтобы моё сердце не выпорхнуло из груди.

— Я заметил, как ты смотрела на мой книжный шкаф в кабинете, и подумал, что тебе бы понравилось почитать что-нибудь на твоём языке.

Голос Райнера всё ещё гордый. Я улыбаюсь, этот жест слишком много значит. Хотя мне и бывает скучно, я заполняю время чтением переведённых рецептов, упражнениями или уборкой одного и того же места дважды. Часть меня всё ещё гложет, что не стоит их принимать.

Я не хочу казаться неблагодарной, но мне будет не по себе, если я не спрошу.

— Они не были… конфискованы, правда?

Райнер усмехается — его щетинистая щека дергается в кривой улыбке.

— Нет, дорогая, их не конфисковывали. Как и с кофе, у меня есть свои методы добывать необходимое. А теперь, пожалуйста, примешь ли