В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

— Пожалуйста, не надо! — вырывается у неё сквозь слёзы. — Первый раз я смогла с этим справиться, я смогла подавить свои чувства... но во второй раз я с этим не справлюсь — я просто не выживу.

Слова падают тяжело, одно за другим, и Никита чувствует, как что-то внутри у него обрывается. Не от обиды — от ужаса перед тем, сколько боли он ей причинил, если один поцелуй способен вызвать подобную панику.

Я сделал это с ней, — думает он, глядя на её вздрагивающие плечи. Своим предательством, своим молчанием я превратил её в человека, который боится собственных чувств.

— Вера, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она не сразу поднимает голову, но что-то в его голосе заставляет её всё-таки повернуться. Он видит своё отражение в её мокрых, покрасневших глазах и понимает: сейчас или никогда. Если он не скажет всю правду прямо сейчас, эта возможность может не повториться.

— Я так боялся потерять власть над собственной жизнью, что чуть не пропустил саму жизнь, — начинает он, чувствуя, как голос дрожит. — Я был слеп, Вера. Откладывал этот разговор, потому что боялся, что не найду нужных слов. Но я больше не могу молчать.

Он делает паузу, собираясь с силами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я отказался от наследства.

Вера молча смотрит на него, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, и в этом взгляде — недоумение, смешанное с чем-то похожим на нарастающую надежду, которую она пока боится себе позволить.

— Я понимаю, что ты можешь подумать — что я освободился, чтобы уйти к ней, — голос у него дрожит на последнем слове. — Но всё ровно наоборот. Я отказался от наследства, потому что хочу быть с тобой, а не потому, что так решил отец, и не потому что связан каким-то условием. Я сам этого хочу больше всего на свете. Без всяких «если». Без единой причины, кроме одной — тебя.

Слёзы снова наворачиваются на глаза Веры, но теперь это другие слёзы — он видит разницу, чувствует её всем телом.

— А та девушка... — начинает она, не в силах закончить вопрос.

— Её больше нет в моей жизни, — обрывает он твёрдо. — Я порвал с ней все связи уже достаточно времени назад. Всё, что случилось, показало мне, каким слепцом я был. Я так долго цеплялся за то, что уже давно умерло, что не видел настоящего счастья, которое всё это время было рядом со мной.

Вера молчит, обдумывая его слова, и он видит, как что-то в её лице смягчается ещё немного, будто эта откровенность убеждает её больше, чем любые красивые заверения.

Он берёт её лицо в свои ладони — бережно, будто боится разбить что-то невероятно хрупкое, — и произносит то единственное, в чём уверен полностью:

— У меня никого нет, Вера. Кроме тебя. Я просто был глупцом и слепцом, который не понимал, какое счастье находилось рядом со мной.

Вера смотрит на него долго, не отводя взгляда, будто вглядываясь в каждую черту его лица в поисках чего-то, — а он позволяет ей смотреть, не пряча глаз, не пытаясь ничем прикрыться, отчаянно надеясь, что она увидит именно то, что он сейчас чувствует, а не то, чего боится.

— Я причинил тебе много боли и не имею права чего-то требовать от тебя, — продолжает он, чувствуя, как каждое слово даётся легче предыдущего, будто он наконец снял с себя груз, который таскал слишком долго. — Я только прошу дать мне ещё один шанс. Я обещаю, что больше не поцелую тебя, пока ты сама мне не скажешь, что можно. Позволь мне всё исправить и стать тем, кем я должен был быть с самого начала.

Она не отвечает словами. Просто кивает и смотрит на него тёплым взглядом, пока утреннее солнце медленно заливает комнату золотым светом нового дня.

— Ты голодная? — быстро спрашивает он, вероятно, боясь, что она передумает, если он даст паузе затянуться слишком надолго.

— Да, — отвечает она, чуть смущённо, и что-то в её тоне подсказывает ему: она только что увидела его совершенно другим, не таким, каким привыкла видеть все эти месяцы, — и это открытие, кажется, не пугает её, а трогает.

Завтракают они уже без прежней настороженности — Никита щедро намазывает круассан джемом, роняет крошки, совершенно не смущаясь, а Вера смеётся, наблюдая за его безуспешными попытками есть слоёное тесто аккуратно. Он подшучивает над тем, как неуклюже держится с французскими названиями блюд, а она отвечает, что его акцент, по крайней мере, звучит искренне, даже если совершенно неправильно, — и оба снова смеются, легко, без того напряжения, что сковывало каждый их разговор ещё неделю назад.

После завтрака они успевают в последний раз пройтись по узкой улочке рядом с отелем — туда, где нет туристов, только местные жители спешат по своим делам, а из открытых окон кофеен пахнет свежемолотым кофе. Никита идёт рядом с ней, стараясь запомнить каждую мелочь этого утра — цвет ставен на окнах, звук её каблуков по брусчатке, — понимая, что, возможно, никогда больше не окажется именно в этом моменте своей жизни, даже если снова приедет в этот город.

Запомни это, — говорит он себе. На случай, если дома всё снова станет сложно, вспомни, каково это — быть рядом с ней без страха.

До аэропорта они едут молча, каждый в своих мыслях, — но её рука лежит в его руке всю дорогу, и он время от времени легонько сжимает её пальцы, будто напоминая: я здесь, я никуда не денусь. За окном мелькают пригороды Парижа, постепенно уступающие место более скучным, индустриальным пейзажам аэропортовой зоны, и с каждым километром Никита чувствует, как внутри нарастает смесь сожаления от того, что этот отпуск от реальности подходит к концу, и решимости не растерять то, что они здесь обрели, когда реальность неизбежно вернётся.

Уже в самолёте, когда огни Парижа проваливаются вниз и исчезают за облаками, Никита прижимается затылком к спинке кресла и думает о том, что впереди — самое сложное. Дома его ждёт отец, чьё уязвлённое самолюбие может проявиться самым неожиданным образом, ждёт совет директоров с неизбежными вопросами, ждёт вся та жизнь, которую предстоит выстраивать заново, уже честно, без единой недосказанности.

Он думает о матери, о том, как она обрадуется, узнав, что перелом, о котором она говорила, оказался настоящим, а не просто желаемым. Думает о том разговоре с отцом в кабинете — как странно, что именно тот момент, которого он